Дорога к Оби

                Владимиру Джуму

     Мы с Володей  ехали в командировку в северную нефтеразведочную экспедицию, где вахтовым методом работали наши земляки из Речицы. До Свердловска мы, правда, летели на ветхозаветном АН-24, а от туда по железной дороге строго на север. В Ивделе дорога резко поворачивала почти на девяносто градусов и устремлялась уже на северо-восток, где через несколько сотен километров упиралась в берег Оби.
     Я работал тогда в редакции Речицкой районной газеты и уже бывал в Западной Сибири. В Нижневартовске, Ноябрьске. Володя отправился на Север впервые. Недавно он перешел из строительного управления, где работал прорабом,  в горком партии. Но истинным инструктором так и не стал и, когда возникла необходимость по партийным делам лететь в северную экспедицию, в отличие от других работников аппарата, он с удовольствием согласился на эту командировку.
     Как строитель, он восхищался поселком геологов, расположившимся посреди тайги. Аккуратными домиками для специалистов, некоторые из которых жили здесь семьями, благоустроенными общежитиями для рабочих. На окраине поселка расположились производственная база, двухэтажное административное здание, столовая,  баня, котельная. И даже пекарня, где выпекали такого незабываемого вкуса хлеб, что его увозили в качестве подарка даже на Большую землю.
     Все эти сооружения связывали проходившие по поверхности коммуникации. Трубы отопления, электрические и телефонные кабеля были замурованы в деревянные короба. В середине октября, когда мы




находились в экспедиции, в поселке стояла несусветная грязь  и короба эти использовались вместо тротуаров.
     Через пару дней пребывания в экспедиции мы заскучали. Планируя поездку, мы рассчитывали побывать в тайге,  в бригадах на отдаленных буровых. Но небо от самого Свердловска было затянуто тучами. О полетах на вертолете не могло идти и речи. Над поселком повис туман. Часто приходилось слышать, когда в описании тумана используют эпитет «молочный». Мне этот октябрьский туман скорее напоминал бузу – кукурузную брагу, которую готовят в Средней Азии. Иссиня серого цвета, слоистый  и липкий.
     В результате погода изменила наши планы, и мы решили уехать из экспедиции на день раньше намеченного срока, чтобы навестить Володину двоюродную сестру, которая жила где-то на пути нашего следования в леспромхозе, затем погулять по Свердловску и вечером улететь запланированным рейсом в Гомель.
     До станции Пантынг нас везли вечером в геологическом тягаче. В его холодном нутре было неуютно и сыро, в маленьких оконцах в брезентовом тенте высоко над головой чуть брезжило тусклое небо. В плацкартном вагоне было наоборот жарко и душно. Стоял приторный запах десятков мокрых портянок, намотанных на голенище сапог, выставленных под столиками меж лавок. Мне не спалось, и представлялось мне, как выглядит наш поезд с серой небесной высоты. Наверное, похож он на светящуюся гусеницу, неуклюже ползущую в черной траве.
     В Ивдель мы приехали ранним утром. В небольшом помещении вокзала потрескивала дровами буржуйка. Несколько пассажиров о чем-то тихо переговаривались. Я вообще заметил, что на вокзалах люди всегда разговаривают шепотом. На вокзалах и в библиотеках. Наверное, это от неуверенности, от ожидания какой-то тайны, неизвестного, которое вот-вот придется познать.

     Володя тут же направился к окошку с названием «Справочное». После его вопроса: «Когда ходят автобусы на Лявдинку?», я увидел, как округлились недавно сонные глаза сидевшей за окошком девушки.
     В  Лявдинку, а это было название станции, где должна была проживать Володина сестра,   конечно же, никакие автобусы не ходили. И ходить не могли, потому что автомобили тут из города могли выходить только по зимнику. Через несколько минут ожидания мы сели в состав, который повез нас обратно по только что пройденному нами пути. Поезд должен был нас высадить в Лявдинке и через два часа на обратном пути забрать. Это был единственный в день рейс. Нам повезло.
      Состав, в который мы сели, состоял из локомотива – дизельного тягача, что-то вроде «кукушки», «тусующий» вагоны на узловых станциях, и маленьких деревянных, продуваемых насквозь вагончиков с узкими окнами и дверями. «Под эти вагоны, наверное, еще Анна Каренина на рельсы кидалась», -- поеживаясь, горько пошутил Володя. Наши приключения только начинались.
      Когда «кукушка», невнятно вякнув, заскрежетала колесами и оставила нас на пустынном полустанке, нашему взору предстала жуткая картина. Было утро, но солнце еще не встало. В чуть колыхавшемся тумане на противоположной стороне «железки» на фоне чернеющего леса проглядывались абрисы брошенных строений с проломанными крышами и мертвыми глазницами окон.
     Присмотревшись, только в одном домике у самой железнодорожной насыпи, мы увидели тусклый огонек. Мы поднялись на высокий порог и долго стучали в крепкую дверь. Потом послышался высокий старушечий голос: «Чего барабанишь, чего ломишься? Вот возьму дробовик!» Володя, как мог, объяснил, кто мы такие, и кого ищем. Через какое-то время, в течение которого мы уже начали привыкать к перспективе,  провести два часа до возвращения «кукушки» на сыром и стылом


утреннем воздухе, вдруг на крыльце вспыхнула лампочка и шевельнулась занавеска на крыльце.
     Нас впустили в дом. Мы прошли сквозь холодные сени и оказались в горнице с русской печью на половину комнаты. Хозяйка Нюра, как она представилась, далеко немолодая женщина, в чистом ватнике и пуховом платке пригласила нас присесть и поведала, что уже несколько лет назад леспромхоз перебрался в другое, богатое на промыслы место.
     Баба Нюра, видно давно не привечавшая гостей, разговорилась, все время обращаясь к покрякивающему на печи мужу: «Правда, ведь, Федя?» «Болеет дед, застудился», -- пояснила она.
     В Лявдинке остались два последних жителя. Для леспромхоза на новом месте немощные пенсионеры оказались в тягость. Больше позаботится о стариках, было некому. Единственный сын погиб на лесосеке и был похоронен тут же на таежном погосте. Мы пили горький отвар из чаги и каких-то северных трав и переглядывались  с Володей. Словно это мы виноваты, что оскудела тайга вокруг, что вымерла Лявдинка, что какой-то шальной кедр подмял под себя сына бабы Нюры и деда Федора. Что вот так живут в далекой тайге два старика. И на десятки километров вокруг ни единого человека.
     Ивдель не рассеял наше тягостное впечатление от встречи в Лявдинке. Небольшой грязный городок приютился на восточном склоне Уральских гор и на фоне удивительной обрамляющей его природы походил на дешевую стеклянную подделку в дорогой оправе. Дожидаясь Свердловского поезда, мы бесцельно бродили по его кривым улочкам, все время убегающим в горы. На одной из них на окраине вдруг оказался длинный-длинный забор с колючей проволокой сверху и сторожевыми вышками со строгими охранниками на них. Картина, увы, нередкая для Северного Урала.
     Потом мы обедали в единственном в Ивделе ресторане. Ели жирными алюминиевыми ложками и первое, и второе. Потому что вилок в

ресторане попросту не было. Потом смотрели в единственном кинотеатре «Тристана и Изольду». Затем, убивая время, вновь бродили по улицам. Одна из них завела нас ввысь, и мы оказались на местном кладбище. На крутом берегу бурной Лозьвы в сени почерневших от времени и вечного противостояния ветрам кедров лежали тихие могилки.
     Всегда думал, чтобы узнать незнакомый город, нужно  побывать  на  его  вокзале и на кладбище. На вокзале узнаешь, как горожане относятся к своим гостям. На кладбище – к своей памяти. Жители Ивделя, судя по вокзалу, к гостям явно не привыкли, а вот память о своих предках хранили с почтением. Кладбище было старинное, с коваными воротами и оградой. Каждую могилку украшало надгробие из уральского камня. И были это не стандартные «парус» или обелиск, а со вкусом выделанные камни, кое-где уже поросшие мхом.
     Проходя от камня к камню, мы незаметно дошли до противоположной ограды. За ней вдруг показались две линии могилок, расположившихся на узком склоне и уходившими за изгиб горы. На них не было ни камней, ни обелисков. Только почерневшие колышки с темными дощечками, на которых время стерло последнюю память о лежащих под ними людях.
      Это были те, кто строил этот город. Они вели эту дорогу к Оби. Рядом с певучими названиями местных селений Сосьва, Мансей, Конда, Нях появились станции – детище примитивной фантазии -- Пионерский, Советский, Комсомольский, Октябрьский. А рядом погосты, погосты.
     Не знаю, кто планировал и планировал ли, эти кладбищенские линии над синей Лозьвой, но они напоминали ту страшную дорогу к Оби, пролегшую через судьбы и жизни тысяч людей, здесь покоившихся.