Телеграмма

     После развода с женой Антон Шнырёв с дочерью виделся не часто. Не позволяли то жена, то работа, то загулы. На этот раз Люба даже не пустила его на порог, сказав, что девочка у бабушки в деревне. Когда он уже спускался по лестнице, она вновь открыла  дверь и крикнула: «Тут тебе телеграмма из Ноябрьска».
     Телеграмма была от друга Алексея Валяева двух недельной давности. «Что ж ты не могла позвонить?» – обиделся Антон. -- «А чего звонить. Такой же алкаш, видны, как и ты. Видишь ли, ему плохо, а сам даже адреса не оставил», -- равнодушно обронила Люба, закрывая двери.
     Действительно, в телеграмме было только три слова: «Мне плохо приезжай» и подпись «Лёха». «Что у него там случилось? – гадал Антон. – Не ужели тоже на мели? На Лёху это не похоже».
     С Валяевым они не виделись уже лет пять с тех пор, как тот улетел на Север. Первое время переписывались, а потом Шнырёв перестал отвечать на весточки друга. Себя успокаивал, что нечего писать, а было просто стыдно рассказывать о своей жизни.
     Антон вспоминал первую встречу с Валяевым. Тот ввалился в комнату общежития нефтяников в Речице, где они жили с Лёвой Гольдбергом. Антон сидел за столом и готовился к сессии в горном техникуме, где заочно учился, а Лёва, по обнокновению, лежа на кровати, сочинял свои «лёвушки» -- иронические стишки о неправильной жизни. В черном бушлате Валяев показался совершенно огромным. На черной же шапке был виден след от форменной кокарды.
     Лёва аж подскочил на кровати. К нему первому и потянулась мускулистая рука:
     -- Алексей Валяев, можно просто Лёха.

     -- Моряк что ли?
     -- Морская пехота. Только с дембеля.
     -- Море, море, -- мечтательно затянул Гольдберг. – «Только лишь пляжа касаясь, понимаешь: какой ты красавец». Это он выдал одну из своих «лёвушек».
     -- Вот устроился к вам помбуром.
     -- Значит коллега, -- насмешливо поддержал разговор Шнырёв, отвечая на рукопожатие.
     Валяев вопросительно глянул на Гольдберга.
     -- О, нет, нет, -- замахал руками Лёва, сверкнув золотой фиксою. – Это не специальность для нашего народа. Если б у меня был сын, и он сказал, что хочет быть помбуром, я бы задушил его собственными руками. Мы, молодой человек, обыкновенные электрики. Правда, эти варвары на буровой часто используют меня, как грубую животную силу.
     Так втроем они и начали жить в одной комнате и работать на одной буровой. Шнырёв был в смене за старшего. Валяев катал УБТ* по мосткам буровой, как карандаши, и таскал сразу по два мешка барита. В авралы, когда готовили очередную партию бурового раствора, для этой работы привлекали и Гольдберга.
      В свое время Лёва учился в педагогическом институте, он почему-то бросил. Когда его спрашивали о причине, он отвечал уклончиво:
      -- Свой путь, как все, прошел я прямо —
      -- От Ван Гога до Ван Дамма.
      Он никогда не курил, но в курилку шел первым и, сверкая фиксою, веселил всех своими виршами. Мужики любили и не обижали Лёву. И он отвечал им тем же:
     -- С народом я всю жизнь на ты:
     он знает (мы одно с ним пьем) –
     уж если в кране нет воды,
     тут Гольдберг явно не причем.

      Лёва был человеком исполнительным, но «очень медленно исполнительным», как говорил их буровой мастер Степаныч, и ходил по буровой площадке, высоко поднимая ноги, словно аист по болоту. Только однажды мужики увидели, как Лёва умеет бегать. Как-то по привычке он травил в курилке. И вдруг, прикрыв рот ладонью, бросился  под буровую, где бригада только что готовила раствор. Он засунул по самое плечо руку в корыто с раствором и что-то искал. Оказывается, бедный Гольдберг уронил туда свою золотую фиксу.
     Валяев постигал буровецкую науку быстро. И однажды подошел к Шнырёву: «Хочу тоже учиться, поможешь?». Учился Лёха также зло, как и работал. Не давалась ему математика, он зубрил ночами, доставал бесконечными вопросами Антона, но в техникум поступил.
     Они по-прежнему жили в одной комнате и уже не представляли, что когда-то придется расставаться. Как-то в общежитие пришли две молоденькие медсестры. Для проведения  прививок в Ленинскую комнату направлялись поголовно все жильцы. Все приходили, приспускали брюки и, получив свою дозу лекарств, отпускали шутки, от которых медсестрам порой приходилось краснеть. А Гольдберг, проигнорировав экзекуцию, бегал по женской половине общежития и кричал: «Девки, все за мной в Ленинскую комнату! И без штанов!».
     Валяев со Шнырёвым пошли на уколы вместе. Медсестер звали Ольга и Люба.  Когда Ольга предложила Лёхе приспустить брюки, он долго и бестолково смотрел на нее, а его уши загорелись, как огни светофора на железнодорожном переезде. Антон же сразу готов был полностью оголиться при Любе.
     Через пару дней Шнырёв  уже провожал Любу с работы, ходил с ней в кино, на танцы. Валяев же не знал, как подойти к Ольге. Поджидая ее около общежития, он прятался за дерево и долго смотрел на окна, где она жила. Антон подтрунивал над другом: «Так какое же это дерево надо, чтобы тебя, дурака, спрятать? Не смеши людей. Сегодня пойдем
вместе». С тех пор они гуляли, появлялись в компаниях: Антон с Любой и Лёха с Ольгой.
     Как-то их пригласили в одну из комнат общежития, где жили медики. За столом на кроватях уже сидело несколько человек. Во главе собрания на тумбочке у окна между кроватей восседал длинный и худой парень. Как потом оказалось это молодой врач, только что окончивший институт. Компания пила исключительно сухое белое вино и вела непонятную для Валяева беседу.
     Обсуждали романы Ремарка, о котором Лёха никогда не слышал. В его мозгу крутилось только: «Три товарища» -- это как про нас с Лёвкой и Антохой». А длинный, потягивая вино, повторял: «Я не – не марксист, я – ремарксист».
     Когда Лёха увидел, как Ольга смотрит на врача, он толкнул Любу: «Принеси спирта». Люба принесла граммов двести спирта в пузырьке из-под капельницы. Валяев вылил его в стакан, выпил залпом, запив сухачём. Когда вслед за мужской компанией, собравшейся покурить, он вышел в коридор и глянул на длинного, тот невольно вытянул руки по швам.
     Больше Валяев Ольгу не видел. Он знал, что она встречается с долговязым врачом, и старался не показывать вида, что страдает. Он истязал себя на работе, в техникуме на него просто молились. «Обязательно стану мастером и уеду в Сибирь», -- упрямо твердил Лёха.
     Как-то ночью, когда они с Антоном остались в комнате одни, Валяев разоткровенничался:
     -- Рассказываю только тебе. Я боюсь встретить Ольгу с …этим. В детстве отец из ревности убил мать. Не хотел. Так получилось. Дал пощечину, а она отлетела и об косяк головой. Худенькая была, маленькая. Отец увидел, что натворил, пошел в сарай и повесился. Я у тетки вырос. А сейчас, когда Ольгу вспоминаю, порой себя страшусь.


          А у Шнырёва, наоборот, жизнь налаживалась. Он женился на Любе, получил квартиру, закончил техникум, его назначили бурильщиком в смену Валяева. И  Антон начал меняться. Стал важно покрикивать на друзей не только на работе, но и при становившихся все реже встречах вне ее. У него появилось какое-то безрассудное желание быть первым, во что бы то ни стало. Метры, метры проходки, поздравления, премии, ордена просто преследовали его воображение, все отдаляя его от друзей.
     Когда Шнырёв на правах бурильщика пытался подстегнуть Гольдберга, тот отвечал очередной «лёвушкой»:
     -- Умный в гору не пойдет,
     коль начальник -- идиот.
    Валяев молча наблюдал изменения в друге, но однажды не выдержал. Шло бурение. На глубине вышли на другой горизонт. Необходимо было менять раствор, а это время и те же недобуренные метры. Шнырёв бурение не остановил, а когда вмешался Валяев, отрезал:
    «Не хочешь участвовать – уходи!».
     Леха не ушел. Уже на второй свече*  обвалившаяся порода начала прихватывать долото. И тут Антон растерялся, запаниковал. Он остановил бурение и, не глядя на Валяева, бросился к вагончику мастера, докладывать об аварии. Лёха подошел к лебедке и начал раскачивать инструмент в скважине, примерно так, как это делает опытный водитель, застряв в грязи. По сантиметру вниз, по сантиметру вверх. И инструмент начал медленно подниматься из глубины. Шнырёв, не доходя до вагончика мастера, понял это по равномерному и тяжелому гулу дизелей. Он вернулся на буровую  и под шум моторов, и лязганье металла молча пожал Валяеву руку.
     … Шнырёв вышел из подъезда жены совершенно опустошенным. На нервы действовал еще этот мерзкий осенний вечер. Тяжелый воздух приглушал все звуки и, холодный и липкий, лез повсюду: в рукава, за
воротник пальто. «Мне плохо», -- вспоминал он телеграмму. -- Что же случилось с Лёхой?». Тут он поднял глаза от очередной лужи и увидел, что стоит рядом с домом, где живет Ольга. «Может быть, Лёха что-то писал ей?»
      Ольга открыла дверь в домашнем халате. Это была не та хрупкая, восторженная девчонка, которую он знал когда-то. Перед ним стояла тридцатилетняя женщина с уверенным взглядом, покатыми плечами и полной грудью. Они не виделись с того самого дня, как уехал Лёха.
      … В то время Ольга развелась с мужем. Долговязый врач отработал положенный после распределения срок и отбыл к себе на родину. Толи он не захотел взять Ольгу с собой, толи Ольга не захотела уезжать, неизвестно. Как-то Антон, в тайне от обоих пригласил Ольгу и Лёху на день рождения своей дочери. Весь вечер они просидели рядом. Ольга загадочно улыбалась, а у Лёхи пылали уши. Ушли они вместе. А на утро Валяев вдруг заявил Шнырёву, что срочно перевелся на Север и сегодня же улетает.
     -- Сходи к ней и скажи, что я уехал, -- попросил он. – Она вчера предложила мне взять ее замуж. Только я так не могу. Она ж не любит меня. А раз так, то какой во всем этом смысл?
     Затем он на прощанье обнял Антона и сказал:
     -- Давай поклянемся друг другу прийти на помощь при первой же беде.
     …Антон сидел с Ольгой за столом. Она достала бутылку сухого, и они вспоминали. Валяев не написал ей ни разу, и она о нем ничего не знала. Зато слышала о разводе Антона и Любы и даже вспомнила высказывание Гольдберга по этому поводу: «Она женой была мне первою, а заодно – последней стервой».
      Толи от выпитого, толи от расслабляющего тепла и уюта Ольгиной квартиры, Шнырёв разговорился. Вскоре после отъезда Валяева на Север его назначили буровым мастером. Были и успехи, и уважение. Но
хотелось большего и сразу. И он вновь вляпался в авантюру. Только не было рядом Лёхи, и помочь было некому. Перевели назад, в бурильщики, а его захлестнула обида. Вот тут и понеслось. Пьянки, прогулы. Тогда Люба и ушла. Сегодня он уже слесарь на базе производственного обслуживания. Как объяснили, чтобы был на глазах начальства. Миллионными экземплярами растиражированная судьба. Запил, уволили с работы, распалась семья. Нет, сейчас Антон решил завязать твердо.
     Ольга не охала, не ахала, не жалела и не читала проповедей. И только когда Антон сказал, что что-то подобное могло случиться и с Лёхой, раз он прислал такую телеграмму, возразила твердо:
     -- Нет, такого с Алексеем произойти не могло. Может быть, он просто влюбился?
     Они вновь вспоминали времена, проведенные когда-то вместе. Знакомство, общие встречи и тот вечер у «ремарксистов». Вспомнили и Гольдберга. Лёва жил в Израиле, а до этого успел восстановиться на заочное отделение пединститута, поработать в районной газете и вставить свою знаменитую фиксу.
      Из своей исторической родины он писал:
      «У меня все есть. Работа  в пусть маленькой, но русскоязычной газетке. Есть квартира, машина. У меня все хорошо… Так мне и надо». Не везло Лёве только с женами. Но и здесь он не унывал: «Ты три войны прошел солдат? Что там! – Я трижды был женат!» Лёва рассказывал, как один старый «русский» еврей каждую субботу заставляет жену покупать водку и сало. Затем он садится за стол, выпивает стакан и говорит: «Разве это водка?». Закусывает и вновь грустит: «Разве это сало?»
     Ностальгия чувствовалась и в последней «лёвушке», которой Гольдберг заканчивал свое письмо:
     -- Лишь там, где близко от погрома,
     себя я чувствую, как дома.

      … Но с каждым разом воспоминания Антона и Ольга возвращались к телеграмме Валяева. Что у него могло случиться? Ольга настаивала на своей версии: «У него тяжелая любовь. Ты же знаешь, как он может влюбиться?».
      Было уже поздно, но Ольга куда-то засобиралась, приказав Антону, ложиться тут же, на диване. Он долго не мог уснуть. Он думал о Лёхе, о себе и, в конце концов, твердо решил завтра же брать расчет и лететь к Валяеву.
     Шнырёв проснулся поздно, уже серело позднее осеннее утро. В комнате было тихо, а на стуле возле дивана он увидел записку и деньги.
     «Я договорилась, -- писала Ольга. – Бери деньги и езжай в аэропорт. В 11.00 вахтовым рейсом полетишь в Ноябрьск. Не проспи, времени мало. Зайди в общежитие за вещами и -- вперед». Потом шла приписка: «Передай Алеше, что я все помню. Я помню его взволнованный голос, его сильные руки и уши, загорающиеся фонариками, когда он подходил ко мне. Пусть знает, что все лучшее, что было у меня в жизни, связано с ним».
     Шнырёв за шмотками не поехал. Только в аэропорту купил зубную щетку. Самолет врезался в тугие облака, с натугой преодолевая их толщину. Он уходил все выше и выше, пока ни увидел солнце. Шнырёв чувствовал, что будто это он преодолел эту серую липкую преграду, под которой открылись огромные заснеженные просторы, искрящиеся на солнце веселым покрывалом. То там, то здесь на нем горели газовые факела. Развивающиеся на высоких трубах огни с растаявшими кругами темной земли под ними напоминали свечи в старых бронзовых подсвечниках.
     Из аэропорта Шнырёв на вахтовке отправился в управление буровых работ, где в диспетчерской были удивлены его вопросу, не знают ли они, где можно найти Валяева?


     -- Алексей Иванович у нас лучший мастер. Недавно вот орден получил. Вы из Речицы? Он знал, что вы приедете, и велел отправить вас к нему на буровую.
     Лёха встречал вертолет. По-прежнему, он твердо стоял на ногах. В черном полушубке с белым, покрывающим плечи воротником, в развивающемся от вертолетных винтов ворсом косматой енотовой шапки, он походил на вождя индейцев, стоящего на вершине горы.
      В вагончике друзья обнялись. Антону не терпелось узнать, что же Валяев пытался сказать в своей телеграмме? А Лёха, не спеша, ставил чайник, раскладывал нехитрые угощения.
     -- Просто, знаешь, Антон, -- начал он, по-северному обхватив горячую кружку обеими руками, -- я слышал о твоих злоключениях и думал сам прилететь к тебе, но знал, что из гордости не примешь мою помощь. Если же о помощи попрошу сам – прилетишь.
     Антон достал записку Ольги и положил ее перед Валяевым:
     -- Пошли ей тоже такую телеграмму.




УБТ* --утяжеленная бурильная труба
Свеча* --секция из труб, опускаемых в землю