Есть надежда!

     Размышления о загадочной славянской душе уже не один век будоражат умы наших писателей. Критики описывают художественные образы,  раскрывают нам истинные национальные характеры персонажей многочисленных романов и поэм. Многое что из этого я изучал когда-то, но все забыл. А вот две истории, которые хочу сегодня рассказать, мне вспоминаются часто.
     Случились они  в то время, когда мы жили в Великой стране, величие которой, впрочем, не гарантировало от великих ошибок, которые она повторяла с маниакальной настойчивостью. Притчей во языцех уже стала антиалкогольная компания середины 80-х годов прошлого века. Люди давились в очередях за бутылкой водки. Доходило до стычек и мордобоя. Как-то к подобному беснующемуся людскому муравейнику подошел худенький старичок с ясным лицом, жиденькими седыми волосенками, в не по фигуре просторном пиджаке.
     -- Сынки, -- обратился он к очереди, -- пропустите меня за бутылочкой винца. Что-то  вот прямо разморило. Может в последний раз попробовать. А я ж не выстою. Вы ж затопчите меня, аки дикие вепри.
     Те, кто стоял в конце очереди, посоветовали ему греться на печи у бабки под боком, но затем все же расступились. Старичок, бочком-бочком, все же добрался до вожделенного прилавка. Сухонькой рукой он протянул продавщице мелочь, та, не считая, сгребла ее в ящик, протянула бутылку старику и зычным голосом продолжила: «Следующий!»
     Старик с просветленным лицом, прижав вино к груди, побрел от прилавка в обратный путь. И вдруг бутылка выскользнула из неверной руки и разбилась вдребезги. В спертый, перемешанный десятками

дыханий воздух помещения ворвался резкий запах дешевого вина. Несчастный старик, остановившись на секунду, пошел к выходу, мелко перебирая шажками. Руки его по-прежнему были прижаты к груди.  В полной тишине, среди расступившейся толпы казалось, что он плывет по грязному, заплеванному полу, как Господь по водам моря Галилейского.
      Не слышно было ни одного звука. Замолк стрекот кассового аппарата, с открытым ртом застыла громогласная продавщица. И тут из очереди донеслось: «Мужики! Да что, мы, не славяне что ли?». И пошла шапка по кругу. Кого-то послали вернуть старика. Нашли его не сразу, сидящего с отрешенным лицом на лавочке в соседнем дворе. К прилавку его доставили под ручки. Вручили ему на собранные деньги две бутылки. Старики, проходя сквозь очередь, часто-часто лепетал: «Спасибо, спасибо, сыночки!».
      И загудела вновь толпа, но мирно и беззлобно. И дородная продавщица стала вдруг говорить «пожалуйста» и называть мужиков на «вы». Старика вспоминали добром и усмешкой.
     В то же время подобный старичок, собрав бутылки в авоську, после чего она стала напоминать ощетинившуюся морскую мину, направлялся к приемному пункту. Повернув из-за угла дома, он был ошарашен: ларек не работал. Помявшись, он все же осмелился постучать в закрытое окно. Недовольный голос проворчал из помещения: «Что, читать не умеешь? Написано же: приема нет, не завезли тару».
     Старик удрученно побрел прочь, но потом вдруг, взбодрившись, направился назад. Сухими костяшками пальцев он вновь постучал в окно. На этот раз оно распахнулось, и мордастая девка заорала: «Ну что еще непонятно? Нет тары». Старик заискивающе глянул на нее: «Скажите, а надежда есть?».
     Много говорят о любви, вере, красоте, которые должны спасти мир. А мне кажется, что главное, что спасает нашего мужика – это надежда.