Размышления о таянии сознания

Было в этом желании нечто постыдное и сладкое, как детская исповедь о воровстве варенья. Растаять как пломбир в микроволновке. Не испариться с гордым шипением спирта, не разлететься прахом по ветру, а именно так — некрасиво, смиренно, превращая твердую, знающую себе цену форму в бесформенную, жалкую и липкую лужицу. В этом образе слышался мне гул того самого неуюта, когда воздух над городом становится свинцовым, а шаги Командора отдаются в висках. Только здесь Командором была сама Микроволновая Печь Бытия — безликий белый короб, жужжащий на частоте, неслышной уху, но разрывающей сердце. Ты стоишь внутри этой камеры, за стеклом, затянутым ржавой сеткой экранирования, и смотришь, как границы твоего «я» теряют четкость, как уголок, некогда бывший гордостью, оплывает, стекает по рифленому поддону души.
Ибо мир — мир с многими гранями, — вовсе не блестит алмазными искрами. Нет. Это сырой подвал заброшенной усадьбы, где из темноты выступают не двери, а черные провалы, зияния. За этими дверьми нет ни истины, ни спасения. Там, в комнатушках, вырубленных прямо в толще черепной коробки, ютятся не великие грехи и не святые откровения. Там — плесень обыденного ужаса. Свои размышления и страхи. Там, в углу, скулит Страх Телефонного Звонка, там копошится мокрица Сомнения в Правильности Сказанного Вчера, там ворочается склизкий ком Размышления о Бессмысленности Дыхания. Это не демоны, куда там демонам! Демон — существо падшее, но обладающее волей и величием в своем отрицании. А эти — плесень, они — тараканы, пережившие ледниковый период и ядерную зиму.
Вот и выходит, что я, подобно тому пломбиру, изначально тверд. Я держу спину прямо. Я произношу слова, имеющие вес в мире, залитом неоновым светом. Я даже смеюсь, когда нужно. Это — вафельный стаканчик. Крепкий, хрустящий, сохраняющий контур. Но стоит только остаться одному — и включается та самая бесшумная, смиряющая волна. И начинается плавление. И тогда я чувствую, как проваливаюсь сквозь эту решетчатую подстилку реальности прямо в ту подвальную анфиладу. Но что из того, что там это есть? — вопрошает голос, лишенный эха, словно глотаемый ватой больничных стен. Действительно, что из того? Чудовищно не само чудовище, а его наличие внутри чистого, казалось бы, сосуда. Ужас не в том, что там темнота. Ужас в том, что эта темнота — моя. Она не прислана извне, не навязана дьяволом. Она выношена мной, как мать вынашивает дитя. И я тщательно, с маниакальной аккуратностью умалишенного, прячу этот инкубатор от мира.
Это так старательно спрятано во мне и в моем сознании от этого мира… И здесь слышится надрывная струна, вечная тоска по небу, которого мы лишены, потому что сами замуровали себя в склепе из плоти. Я прячу это старательно, как прячут пятно на скатерти, перевернув на него тяжелую супницу. Супница — моя вежливость. Супница — мое остроумие. Супница — моя усталая работоспособность. И никто не видит, что под ней, на белоснежной ткани моего существования, расползается безобразное желтое пятно. Пятно, которое пахнет сладковатым молоком и жженым сахаром — запахом растаявшего без борьбы мороженого.
Почему я прячу? Потому что мир, тот самый, от которого я заслоняюсь решеткой своего смеха, он не простит мне этой текучести. Он требует твердых форм. Если ты пломбир — изволь держать градус. Иначе ты будешь выброшен в мусорное ведро, как нечто неаппетитное и испорченное. И вот, сжимая до хруста свой вафельный каркас, я продолжаю сидеть прямо, в то время как внутри меня, в той самой анфиладе, идет неслышная возня. Шепот, бормотание, писк застарелых страхов и влажное дыхание размышлений, которым нет места под солнцем. Они — мои. Только мои. И этот постыдный секрет срастания с собственной плесенью я унесу туда, где не нужно будет больше ни таять, ни твердеть, а просто быть — или не быть вовсе, что, по сути одно и то же.