Тень дьяка. Глава 2. Челобитная о козе

                Повесть написана в соавторстве с Марком Лэйном.

                http://proza.ru//avtor/marklaine

                Тень дьяка.
                Глава вторая. Челобитная о козе.



Бледный, после бессонной ночи рассвет едва пробивался сквозь маленькие оконца в избе-канцелярии. Подьячий; Гришка икнул, зажёг свечи.

Неровное пламя высветило стол, покрытый красной суконной скатертью, чернильницу, городские печати, свитки — росписи собранных налогов. В углу — дары от просителей, а как же?

Царь, Фёдор Алексеевич, повелел жалованье более не выдавать, деньги, дескать, на войну нужнее. Так и приказал: «Довольствуйтесь подношениями!»

Намедни челобитник; воз огурцов в дар привёз — цена ему копейка, а просьба на рубли тянула.

Так и уехал ни с чем. Орал, грозился, что разбойничать станет, да кто ж его слушал?

Нет денег — веди со двора корову аль свинью, а он с огурцами сунулся.

Нынче среди подношений оказались сапоги, добротные сафьяновые;, да вот беда — такие великие, что Гришка прибрать к рукам не смог.

Ткани всякие, да только на женский костюм годные — толку от них…
Ещё меха были, да не соболиные — всё кролик да белка, в таких не пощеголяешь перед девками.

Дьяк;, что получше, всё забирает — не спрячешь. Будто чует: как что стоящее — тут же приходит с проверкой. Даже летом, что твоя капуста, одетый в поддёвку; с жилетом, парится, а не снимает — барин, зело; значительнее хочет казаться! Пуще всего подьячий завидовал енотовой шубе и бобровой шапке, а ещё поясам, шёлковым, тиснённым золотом и драгоценными каменьями или жемчугом расшитым.

Гришка сховал как-то колбасу домашнюю да шмат; сала — нашёл, унюхал, аки; собака, отнял.

Ох и ярился тогда дьяк, грозил, что сживёт со свету. Заначки искал, карманы у Гришки повывернул.

Да всё приговаривал: «Коли сыщу деньги, поведут тебя, мздоимца;, по улицам с кошелем на шее, да кнутом будут охаживать!»

                ***

На лавке сиротливо корчился сюртук. Когда-то смурый;;, а теперь уж побелевший от старости.

Нанка;;, придававшая стану благообразность, поизносилась. Сюртук местами обвис, стал мешковатым, да ещё и моль побила ткань. Знавал, знавал и он когда-то лучшие времена: хозяин гастролировал в ту пору с передвижным цирком.

Дивился народ — тряпичный клоун в руках Гришки предсказывал судьбу. Приглушённый голос шёл непонятно откуда, в то время как рот у Гришки оставался закрытым.

Простаки выстраивались в очередь да платили звонкой монетой, не скупясь.

Доходная работа была, хлебная. Скоро взашей выгнали за пьянство, не заплатили совсем.

Пустой по Москве слонялся, пока дьяк не заприметил, не взял на службу.

Гришка хитрил: сказывал просителям, что умаслит начальство, ускорит рассмотрение — ему верили, совали рубли.

Справил он тогда новый сюртук — синий бархатный, с красным воротником. Щеголял в нём по улице, встречные барышни улыбались — а может, ему только казалось.

Простой люд, завидев Гришку, кланялся.

                ***

Скрипнула дверь — в избу протиснулся бородатый мужик, затоптался на входе, заробел.

Гришка смерил его мутным взглядом. Дядька чихнул от смеси запаха перегара и лука, которым подьячий пытался перебить зловоние.

Пригладив всклокоченные волосья, Гришка рявкнул:
— Чего встал? Проходь, садись — вона лавка.

Проситель молча сел.

Голова у подьячего трещала, готовая того и гляди лопнуть. Гришка придерживал её рукой, вздыхал и косился на графин с водой.

«Рассольчика бы, да хоть бы и кваску — вона как сушняк за горло взял, слова не молвить», — горевал пропойца.

Мужик сидел молча, выжидал. Старался не глядеть в Гришкины бесовские глаза с прищуром, думал, прикидывал, как ловчее упросить стервеца — рупь предложить аль копеек отмерять?

                ***

Сгустившуюся тишину нарушил странный клекот. Гришка пытался сдержать икоту.

Она, проклятущая, лезла наружу, вынуждая вздрагивать и злиться на просителя.

«И вот чего ждёт, убогий? Ясно же: плати — и будет разговор. И где только проведывают, что путь к неподкупному дьяку лежит через Гришкин карман? А этот молчит и молчит. Немтырь окаянный».

Гришка налил в стакан воды, выпил залпом — икота не отступала.
— Чаво расселси, ик, ик! — сказывай, зачем пожаловал, — молвил подьячий, для верности стукнув кулаком по столу.

— Дык это… не изволь гневаться… я это… — мужик засуетился, полез в карман видавшей виды кацавейки.

Протянул рубль, затараторил: «Просьба-то пустяковая, не обессудь».

Он подбирал слова, путался, кривил рот.

Гришка глянул на рубль — взгляд его прояснился, потеплел.
— Уважь, батюшка. Справка нужна, да противень с неё. А ещё челобитная просьба имеется.

Мужик развернул помятый лист и, шевеля губами, начал читать по слогам:

— Го-су-да-рю на-ше-му ми-ииии-ло-сти-во-му, а по е-го го-су-да-ре-ву у-ка-зу…

Гришка выхватил бумажку из рук мужика. По мере прочтения на его лице расцветала, как подснежник весной, дурашливая улыбка:

— дьяку приказному, челом бьёт холоп твой, крестьянин Савелий Микитин сын…

Имею я, холоп твой, огород малый, где капусту, репу и лук сею на прокорм семье своей. Но сосед мой, Якушка Данилов сын, держит козу зело прожорливую, которая, ломая изгородь, повадилась ходить в огород мой и всякий овощ без остатка поедает.

От того я, холоп твой, впал в великую скудость, ибо кормиться семье моей стало нечем, а сам я, бывало, капустный лист считаю дороже серебряной монеты.

Гришка теперь старался сдержать не только икоту, но и смех. Внутри у него будто закипало, булькающие звуки вырывались сиплым , «ик-га- гаааа!»

— И потому челом бью: вели, государь, тому Якушке козу свою держать на привязи, а за учинённый мне убыток взыскать с него должное возмещение, дабы впредь неповадно было.

За твою государеву милость челом бью и вечно молю Бога о здравии твоём и долгоденствии.

Холоп твой
Савелий Микитин сын.
Рука приложена.

  Мужик засопел, угодливо поглядел на подьячий.

— Дык ведь, хоть и обучен я грамоте, а писать требуют особым канцелярским языком, чтобы приняли да рассмотрели. Скорее мне нужно… — он запнулся.

— Уважу, как не уважить, — перебил его Гришка, — только вот рупь ещё гони.

— Да как же это, пошто снова рупь?

— Ты никак торговаться вздумал? Так ступай отсюда, ну! — подьячий укоризненно икнул.

Дядька снова полез в карман, отсчитал медяков на рубль, подвинул Гришке.

Тот аж вскочил от злости:
— Ты это что, медные копейки мне суёшь? Серебро давай! А нету — ступай с Богом.

Проситель полез за голенище сапога, вынул кошель с серебряными монетами.

Подьячий сграбастал  деньги, махнул рукой — мол, разговор окончен. Мужик поднялся, крестясь, попятился к двери.

                ***

Гришка не просто сидел — думу думал. Как раздобыть денег. Хотелось много. Дом, чтобы сложить просторный, с  прислугой и достатком верным. Пристроил  бы деньги в дело какое. А ещё уважения хотелось, чтоб бояре с почтением к нему, чтоб на равных…

Вона у дьяка жалованье — триста семьдесят рубликов в год, потому и жирует, и взяток не берёт. Слишком честный, весь на виду.

А ведь есть у супостата доступ к монетному двору… а там…

Он прикрыл глаза, представляя горы металлических кругляшков — и всё золотом да серебром.

А может, и спрятана где в покоях у дьяка личная чёрная касса — надобно выведать.

Гришка представил, какие сделки и потоки денег идут через руки начальника приказа, и ажно затрясся.



                Сноски

1. Подьячий — канцелярский служащий приказных учреждений Московского государства XVI–XVII веков.
2. Челобитник — лицо, подающее челобитную (прошение).
3. Сафьяновый — изготовленный из мягкой выделанной кожи (сафьяна).
4. Дьяк — высокопоставленный чиновник приказной системы Московского государства.
5. Поддёвка — длинная верхняя одежда, надеваемая под кафтан или шубу.
6. Зело — очень, чрезвычайно.
7. Шмат — большой кусок (обычно о пище).
8. Аки — как, подобно.
9. Мздоимец — человек, берущий взятки.
10. Смурый — тёмный, сероватый, тусклый.
11. Нанка — плотная хлопчатобумажная ткань, использовавшаяся для пошива одежды.
12. Противень — копия документа, переписанная с оригинала (по словарю В. И. Даля).


                Продолжение следует.

Copyright © Марк Лэйн и Виктория Романюк, 2026. Все права защищены.
Photo by Skylar Jean on Unsplash