Взирая на солнце

Судьбой своей, судьбой чужой играя,
Гадая - пронесет, не пронесет,
Жестоковыйные - мы знать того не знаем,
Куда нас наша дерзость заведет...

                А.О.


   Не сказал бы, что был он мне закадычным другом, но относился я к нему по-приятельски, поэтому и историю о нем расскажу настолько правдиво, насколько смогу.

Глава 1.

   Сама эта история случилась в 1986 году. Этот год начала недолгой горбачевской перестройки запомнился, конечно, многим, кто тогда на территории СССР, да и за пределами ее, жил. Но начать рассказ мне бы не с тех памятных событий, что взволновали в тот год советский народ и весь окружающий мир, а несколькими месяцами позже - где-то со второй половины августа, точнее, ближе к его концу - дню так 22, что ли. Ну да, вот проверил сейчас даты, и точно - именно в этот день и принесли приятелю моему ту самую, обычную на вид телеграмму, где Ира сообщала ему, что отправляется в круиз по Черному морю и через неделю, по дороге домой, может заскочить и к нему.

“Если хочешь, телеграфируй мне до востребования” - приписала она в конце.

Это известие, по сути своей, настолько же неожиданное, насколько приятное, поначалу почему-то не столько доставило ему радость, сколько привело в некоторое замешательство. При всей ясности и простоте своей оно, тем не менее, представлялось ему в определенном смысле некоторой проблемой, возникшей не вовремя и, я бы сказал, некстати. Вопрос, которым он все еще не мог или, выражаясь точнее, совершенно не спешил заниматься, теперь напомнил о себе вполне реально и определенно. Отвечать на него он еще долгое время не хотел. Он мог никогда и не делать это вообще, как уже не раз поступал с подобными вопросами другими, надобность в ответах на которые периодически возникала, потом по какой-то причине откладывалась и, в итоге, пропадала совсем то ли с истечением срока давности, то ли с появлением ответа, уже подготовленного кем-то другим, либо чего-то невообразимого еще, в связи с чем необходимость в собственном участии приятеля автоматически отпадала. На что-то подобное он рассчитывал и в этот раз. Нет, само по себе наличие этого вопроса, сама его тема были важны ему самому и очень даже насущны. Тема эта давно уже назревала и была в его случае, если не сказать - чересчур, то уж несомненно актуальной, однако, как многие подобные ей темы другие, ради правильного подхода к ней требовала некоторого компромисса, в то время как в делах сугубо личных компромисса он давно уже не допускал. И все же реальность в этот раз на принятии какого-то вполне определенного решения настаивала, более того - она же сама, эта реальность, решение некоторым образом еще и предлагала. Правда, эта же совсем некстати возникшая реальность предлагала еще и отказ от правил, твердых и обязательных, установленных в близком окружении моего приятеля, да и, если быть честным до конца, установленных однажды и им самим, но та же реальность, собственно, объясняла и отказ от них, указывая на его же личное понимание условности всех этих правил и, соответственно, необходимости относиться к ним, и конкретно в данном случае, несколько что ли гибче, покладистей или даже отказаться от этих правил совсем ради достижения им же самим поставленной жизненной цели.
   “Да и в чем, собственно, проблема ? - думал он, все еще держа телеграмму в руках. - Ну приедет она, ну снова увидимся, проведем вместе какое-то время. Было же так и в прошлый раз, и было нам хорошо, и она во всем была мне интересна и желанна. Тогда, глядя на нее, думал я, что именно о такой девушке я, быть может, давно и мечтал. Правда, было там что-то еще не вполне ясное, что-то в ней настораживало, в чем, впрочем, имелась у меня возможность разобраться чуть позже. Но как-то позже все подзабылось, отлегло, отошла вся эта история на задний план, отодвинутая чем-то более важным другим, и думалось, как это часто бывает, что со временем и надобность в этих отношениях пропадет. Не на это ли и я рассчитывал, откладывая мысли о ней на потом ? Но ведь встретиться-то все равно можно. Тем более сейчас, когда она где-то близко и сама предлагает ко мне приехать.
   И что это за вопрос “если хочешь” ? Увидеться снова и сам он прежде достаточно сильно желал, правда, не дольше, чем две-три недели после их, перед тем, расставания. Зато все последующие месяцы, до самых этих пор, поддерживал с нею связь, переписывался. Верно, что желание видеть ее и быть с ней, поначалу довольно острое, стало постепенно утихать, вытесняться желаниями или, проще сказать, потребностями другими, более обыденными. Он не задумывался больше над тем, чем знакомство с ней было для него обусловлено, виделся ли в этом перст судьбы, была ли эта девушка по-настоящему связана с его надеждами на будущее личное счастье и долгим, будто уже безнадежным, желанием упорядочить, наконец, свою личную жизнь. Он просто видел в ней женщину, себе подобную, равную, женщину интересную, приятную и понятную ему - такую, с кем, как подсказывало ему воображение, мог он создать свою собственную семью. Женщину, что была ему по-настоящему нужна, во всем подходила и которой, быть может, подходил и он сам и был тоже ей по-настоящему нужен. Ира не была внешне уж как-то особенно хороша, не была чем-то определенным заметна и привлекательна. Она была обычна, нормальна, во многом непритязательна и, подобно другим таким же, как и она, женщинам-славянкам,  элегантна, предприимчива и не глупа. Такую подругу, жену он давно себе желал, искал и очень надеялся, что однажды где-нибудь встретит. Но встретит в окружении своем, в окружении, с которым себя не только ассоциировал, но и отождествлял, как говорил он, - встретит в родной своей галактике, так будто в этой галактике встретит свою единственную, зажженную исключительно ради него, звезду, свое собственное солнце, взошедшее для него и навсегда. Сейчас он думал и о том, что, может, в представлении самой Иры и он оттого был ей нужен, что и в ее собственной галактике не было возможности ей найти кого-то подобного ему ? Правду сказать, другие звезды в галактике, где Ира существовала, были замечены моим приятелем еще и раньше. И раньше он знал о их присутствии, чувствовал их рядом, бывал к ним неравнодушен и даже, случалось, касался их. Но были они чужими ему всегда, духовно далекими и потому на долгий срок не были ему нужны, как, впрочем, и его самого рядом с собой надолго не желали. Ира же будто и желала его, и могла быть с ним, и сама, казалось, была того достойна. Но мог ли он сам решиться остаться с ней навсегда ? Этого он не знал. Не знал… И знание это надеялся приобрести как-то потом, несколько позже, зная подспудно, что это “потом”, вероятно, никогда и не наступит. Потребность в нем, скорее всего, слегка призабудется, отодвинется чем-то более-менее важным, другим снова на задний план, на какой-то далекий неопределенный срок и потом уже, за давностью или ненадобностью, как уже не раз бывало, просто канет в лету, как некая утерянная в прошлом памятная вещь, о которой иногда приятно вспомнить.

   Но вот именно сейчас появился вдруг случай напомнить себе о чем-то приятном опять. И о чем-то, быть может, по-настоящему нужном и важном, что в жизни его уже раз случалось. Предположить, что случилось это не зря и даже, возможно, обязано было случиться, чтобы стать ему по-настоящему нужным, и нужным уже безо всяких излишних сомнений и предположений, но ради того, чтобы остаться с ним окончательно и на всю жизнь. Оба они, он и она, могли сейчас это проверить, попробовать что-то реальное создать. И даже не стань она ему в итоге женой, могла бы она еще долгое время оставаться ему хорошей подругой или даже, если не женой и не подругой, то хотя бы хорошим примером тому на всю дальнейшую жизнь. Да, пусть даже примером. И пример этот, он знал, был нужен не ему одному. Он был уверен, знал это наверняка, что именно рядом с такой женщиной в его, так называемой, галактике - в кругу близких ему людей - станут его верно воспринимать, что родные его или просто знакомые прекратят, наконец, путать самих себя и пытаться запутать его предположениями о каких-то женщинах других. Если бы и не стала она ему подругой или женой, думал он, другие смогли бы хоть воочию убедиться, понять, наконец, кто на самом деле ему нужен. Она была настоящим примером той женщины, что во всем ему подходила и была нужна, которой и сам он подходил и был нужен, и, возможно, пример этот в итоге пошел бы на пользу и ему самому, возвысив его в глазах других и в глазах его собственных. Она могла преобразиться в то самое солнце, которое просто обязано было однажды взойти ради него в его собственной обетованной галактике, солнце, в лучах которого он хотел провести дальнейшую свою жизнь.

   Все же, держа телеграмму в руках, он думал еще и о другом. Увидеться с ней ему, конечно же, хотелось, но совсем еще недавно он сменил прошлую свою работу на более сложную, другую, и в связи с этим теперь неделями находился в длительных служебных командировках. Сейчас ни о каком, даже самом коротком, отпуске не мог он и мечтать. К тому же, несмотря на краткую близость с ней, само их знакомство, при всех радужных приятеля моего размышлениях о всевозможных галактиках и небесных телах, все же представлялось ему довольно слабым аргументом для продолжения этой связи. Времени с тех пор прошло совсем мало, а те несколько писем, которыми с мая по август они обменялись, не давали никакой уверенности в том, что их случайная встреча могла все же во что-то серьезное перерасти. Да и жили они друг от друга довольно далеко - она “в столицах”, он у себя на отшибе - и перемещаться с места на место, менять работу и свои привычки оба совсем не собирались. Эта затея требовала длительного и внимательного изучения, устойчивых, увы, на расстоянии, отношений и, значит, потребует массу времени, которое, возможно, в итоге пропадет совершенно зря, времени, которого, как представлялось ему, оставалось у него и так все меньше. По всему было видно, и он уже готов был смириться с этим, что, как и бывало раньше, вся эта история о милой, замечательной и, вероятно, необходимой, но живущей в отдалении девушке так и останется именно прекрасным одноразовым воспоминанием – читай, примером, - великолепным и убедительным, но всего лишь воспоминанием ему на будущее. Примером ради примера самого, который, скорее всего, со временем по большей части забудется, актуальность свою утратит, но все же физически, оказавшись ничем, быть может, станет предтечей чему-то более важному и настоящему, что и вправду однажды случится.
   Все так. Возможно, все так и будет… Но как быть тогда с другими ? Как поймут они, те другие, кто ему действительно нужен ? Не увидав ее, не разглядев в ней именно того, что приятелю моему так было важно и нравилось ему, было его достойно и чего был достоин он сам, как узнают они, какая именно женщина ему нужна ?

   Эти свои выкладки не собирался он ни с кем обсуждать, мнение чужое его нисколько не интересовало. Просто, как человеку по природе деятельному и прагматичному, необходимо было ему самому во всем разобраться и самые важные выводы для себя сделать. На то и нужно было ему еще время. Но вот сейчас эта телеграмма весь необходимый ему предварительный процесс принятия окончательного решения неожиданно ускоряла…

-  Ладно, пусть приезжает, - решился он, наконец, - вдруг сама судьба меня к этому подталкивает, подает мне руку помощи, и тогда зачем отказывать ей в очередной раз.

   Убедив себя самого, он все же решил не столько ради большей уверенности, сколько ради еще одной, малозначительной, но интересной проверки сообщить о вероятном приезде Иры своей доброй соседке, женщине, весьма ему близкой и живущей буквально через дорогу от него. Под предлогом необходимого совета хотелось ему, я думаю, в очередной раз привлечь изменчивое ее к нему внимание, которого он с переменным успехом, но уже долгое время добивался. 

-  Ну, так что мне, по-твоему, делать, пригласить ее ?
-  А что, пусть приезжает, - без вдохновения, но с показным безразличием сказала приятельница. - Никому это не навредит, но разобраться тебе во многом поможет.

   Наутро телеграмма была послана. И стал приятель ждать подтверждения Ириного приезда до самого конца дня пятницы, когда ее круиз, предположительно, подходил к концу. Подтверждения этого, однако, не последовало даже к утру субботы, и он решил, уже и, похоже, с явным для себя облегчением, что она, видимо, передумала и задачка эта решилась сама собой, когда во второй половине дня девушка совершенно неожиданно появилась у него на пороге.
   Вид у нее был заметно усталый - определенно, вся дорога к нему и что-то, возможно, еще совершенно выбили ее из сил. Но ни на что она не жаловалась, сама говорила мало, и сам он лишними расспросами мучить ее не стал. Объятие, короткий, скорее дружеский, чем любовный, поцелуй и несколько фраз в прихожей - вот и все, что ознаменовало тогда ее появление.

-  Почему ты не сообщила мне, что приедешь ? Я бы встретил тебя. А так уже и ждать перестал.
-  Замоталась, да и сомневалась вообще, ехать мне или нет.

   После принятого душа, в мятом своем халатике и сама размякшая вся, она, казалось, едва держится на ногах. Прилегла, с часок подремала и потом уже, вернув себе некоторые силы, смогла говорить, могла пообедать. После еды лицо ее приняло выражение человека вполне отдохнувшего, а переодевшись и приведя себя в порядок, приняла и вся она почти тот же вид, что и в минувшем уже месяце апреле, когда впервые привлекла его внимание. Теперь уже снова, но по-настоящему, они обнялись, она расслабилась, порозовела, прежняя привлекательность, несомненно, вернулась к ней.

-  Кажется, ты слегка отдохнула и уже в норме ?
-  Да, - согласилась она. - Только мне бы в женскую консультацию сходить. Имеется кой-какая проблемка, но конец субботы сейчас, и до понедельника, думаю, у вас все подобные заведения закрыты.
-  А сможешь до понедельника подождать ?
-  Думаю, да, - задумалась чуть она, но потом уже уверенно. - Подожду.

  Ей вдруг захотелось выйти куда-то в город, в самый его центр, погулять там не спеша, ночью… оказаться в самой гуще гуляющих людей…

-  Хорошо, - не возражал он, - давай съездим.

Когда, выходя из дома, он тронул входную дверь, на пол выпал сложенный вдвое листок бумаги.

“Я приходила к тебе, - писала его соседка, - но не застала. Когда сможешь, зайди”.

-  Это оставила мне соседка, - пояснил он Ире, - похоже, она звонила в дверь, когда ты спала, но я прикинулся, что никого нет дома, и открывать не стал. Сейчас зайдем к ней, это нам по дороге.

Лиза оказалась дома.

-  Привет, - поздоровался он коротко. - Просила зайти ? А я вот не один, со мной - Ира, я говорил тебе о ней раньше. Приехала все же сегодня. Знакомьтесь.

Женщины кивнули, успев до этого вскользь, но оценивающе взглянуть друг на друга.

-  Да, ты знаешь, мне тут понадобились деньги на кой-какие покупки, пара сотен, если можно. - как-то не очень твердо проговорила Лиза. - Хотела перехватить их у тебя. Одолжишь ?

Заметно было все же, что причина ее визита к нему крылась совсем в другом. Уловка, видимо, сработала.

-  Конечно, - пообещал он, - но не раньше понедельника. Надо будет в сберкассу сходить.


   Центр припортового городка на исходе субботы чем-то напоминал заводскую проходную в конце трудового дня. Будто нараспашку открытый, светился он разноцветными огнями и сплошь был заполнен людьми. Кинотеатры, кафе, городские парки до самой середины этой беззаботной ночи ненавязчиво, но занятно и ярко предлагали всем снующим здесь гулякам свой привычный праздный ассортимент. Летний вечер, теплый и, соответственно этим краям, немного ветреный, тоже призывал каждого увлечь себя разными удовольствиями и насколько можно дольше. Домой они вернулись где-то заполночь, и там, в тихой, удобно обставленной его квартире, не спеша и как-то нерешительно, словно обдумывая каждый свой следующий шаг, прямо из ванной она направилась в постель. Легла и, не снимая халата, натянула себе под самое горло из льна тонкое летнее одеяло, видимо, желая от чего-то себя им отгородить. Но уже через минуту, прильнув к нему, молча и нисколько не сторонясь, дала себя от лишних вещей избавить и, едва почувствовала его внутри, стала той же, кем была с ним уже однажды - раскованной, простой и предельно близкой.


Глава 2.


   Апрель восемьдесят шестого года с первых дней его показался очень благоприятным и приветливым, будто сама весна с предчувствием скорых, давно желанных погодных перемен начиналась именно с него. Ушедший совсем недавно в прошлое слякотный, морозный месяц март, по сути своей, был только этой весны предтечей, началом пробуждения природы, пережившей, наконец, зимние холода, ее передышкой, возможностью согреться самой и самой же потом согреть все живое. Вслед за сменой времен и природа свой образ меняла, теперь дышала вовсю свою ширь, окончательно просыпалась и начинала движение навстречу радостной новой жизни.
  Менялось и общество. Новое руководство страны в тот незабываемый год еще только начинало разворачивать свою, провозглашенную революционной, программу; набирали силу новые, давно уже назревшие перемены, и огромная страна, давно сама того желавшая, оживала в новых веяниях повсеместно наступавшей в те дни перестройки. Мой приятель не был застигнут этими событиями врасплох, он и сам, ведомый свойственными его возрасту оптимизмом и бурлящей энергией, искал новых знаний, расширял свой жизненный опыт, искал себя в разных видах деятельности, стараясь поскорее найти в этот, окрыляющий его в стремлениях, период свою собственную к успеху стезю, направить силы на достижение чего-то более важного, что было свойственно лично ему, его природе, вопреки всему бестолковому и бесполезному, что составляло его прежнюю жизнь. Он чувствовал уже давно, что и сам, как вся страна, все минувшие годы существовал, хоть и в кажущемся благополучным, но все же – застое, и также, как вся страна, хотел найти своим безусловным способностям лучшее применение. Ради этой, главной теперь, цели он, не колеблясь, менял род деятельности, переходил, если было нужно, с одной работы на другую и пытался внедриться во все новые дела как можно глубже, находя в этих поступках своих подлинный резон. Войдя теперь в возраст Христа, и это его тоже обнадеживало, надеялся он многое важное для себя в этот год осуществить. Он чувствовал, что отныне доступно ему многое.
   В тот самый месяц апрель, с его начала и до майских праздников, руководство организации, где он служил, направило его на очень перспективные по тем временам курсы повышения квалификации в Киев. Возможность провести месяц в этом замечательном городе - не важно по какой причине, да еще и за государственный счет - и без того воспринял он с большой радостью, а тут еще можно и квалификацию повысить, и “корочку” домой привезти об окончании таких полезных для карьерного роста курсов. Все это и в плане культурном, и в плане профессиональном вызвало в нем живой интерес, а с интересом - и предчувствие чего-то еще не совсем осознанного, но обязательно замечательного и желанного, что должно скоро случиться в его жизни.
   И вот курсы в установленный день начались. Занятия шли днем, а в свободное время, включая субботы и воскресенья, посланные на них производственные спецы имели возможность как следует развлечься и отдохнуть, раз уж обстоятельства этому способствовали. И создавалось впечатление, что скучно им не было.
   В один из выходных, уже где-то за неделю до окончания курсов, отправился мой приятель на пешую прогулку по городу, собираясь еще и где-нибудь в центре посмотреть новый заграничный фильм. Фильм такой вскоре нашелся, а в очереди за билетами на сеанс оказались еще и несколько его соучеников, к компании которых, чтобы всю очередь не стоять, он потихоньку и присоединился. В компании этой оказалась приятная на вид местная девушка, которая, к тому же, была и сестрой одного из соучеников. Билеты были куплены на всех, и все, недолго думая, двинулись внутрь кинотеатра. Полчаса, оставшиеся до сеанса, решили скоротать в буфете, где, прикупив пирожных и напитков, расположились, опять же, за одним общим столом. Там спонтанно зашел между ними разговор, в ходе которого более всех активная девушка, подводя чему-то итог, произнесла:

-  Глядя на мир, нельзя не удивляться…
-  Опять что-то цитируешь из любимой твоей Цветаевой ? - поинтересовался галантный, но, видимо, далекий от литературы ее брат.
-  Нет, - механически за девушку поправил его мой приятель, - это из Козьмы Пруткова.
-  А ты что, знаешь Пруткова ? - глянула на него девушка с интересом.
-  Почитывал как-то. И даже на всякий случай заучил несколько фраз из него.
-  Какие, например ?
-  Ну, скажем, “Смотри в корень” или в тему твоей: “Взирая на солнце, прищурь глаза свои, и ты смело разглядишь в нем пятна”. Хочешь, припомню что-то ещё ?

   Уже заходя в зал и усаживаясь на свои места, они перекинулись парой-тройкой несущественных фраз, но, видимо, этого вполне им хватило, чтобы сразу же после сеанса, еще до того, как все распрощались, договориться о завтрашней встрече в месте, удобном для них двоих.

   В то, их первое свидание, да и в последовавшие за ним тоже, видимо, очень приятно было видеть их вместе, гуляющими по согретым весной улицам города, теперь уже совсем зеленого, наполненного ароматами множества цветов и, особенно, начавшей цвести повсюду сирени. Там любовались они и соцветиями каштанов, будто выставленных напоказ вдоль Крещатика, и говорили, говорили помногу обо всем, что волновало их в те дни и было одинаково интересно. Без какого-то заранее продуманного плана, а так - просто куда глаза глядят, она вела его в старые и новые районы, показывала церкви, монастыри, устье Днепра с высоких его берегов… В том городе было ей что ему показать…

   В первый или, возможно, во второй их вечер - он потом уже не мог в точности припомнить когда, да и вряд ли нужна была ему такая точность - она среди общего разговора, как бы вскользь, спросила его о национальности.

-  А что ? - неприятно кольнул его этот вопрос.
-  Да так, просто стало мне интересно: ты вроде по всем признакам - славянин, а вот иногда, кажется мне, смахиваешь на еврея.
-  И это тебя беспокоит ?
-  Да нет, я бы не сказала. Хотя моя подруга почему-то считает: - тут она сделала паузу и, как бы передавая интонацию своей подруги, произнесла, - “Всем евреи хороши и мужья из них выходят хорошие: не пьют, не бьют, деньги в дом носят, но как подумаешь, что дети твои - жиды…” 

Сказав это, она отчего-то сразу же осеклась. Не то уловила перемену в его взгляде, не то вспомнила вдруг, что еврейская тема среди людей приличных, как, впрочем, и неприличных совсем, в те времена лицемерно причислялась к темам заведомо стыдным. В любом случае, предупреждая, видимо, свою и его из-за этого неловкость, она сразу же тему эту сменила, найдя взамен ее какую-то другую, то ли нейтральную, то ли более приятную, но все равно занимательную и интересную им двоим… А зря… 
 
   В субботу 26 апреля вечером она пришла к нему встревоженная и, не переводя дыхания, сообщила о том, “что пока скрывают, но скоро, видимо, узнают все”. Она сказала, что прошлой ночью в Чернобыле, где-то неподалеку от Киева, на атомной станции случилась серьезная авария и в результате ее значительного уровня радиация накрыла большую территорию сразу нескольких прилегающих к месту областей, включая и город Киев. Она сказала, что это может повлечь уже скоро совсем значительные человеческие жертвы, что много людей и, среди них, быть может, они сами, этой радиацией окажутся заражены и на всю жизнь останутся инвалидами. Но сколько бы она ни говорила об этом, обоим в саму эту аварию и возможные последствия ее очень мало верилось: ничего ведь не изменилось за весь прошедший день - ни в природе, ни среди людей. Все выглядело обычно, нормально. Все выглядело так же, как всегда, и не было ни единого намека на какую-то произошедшую где-то серьезную аварию, а значит, и не было повода по этому случаю переживать… Это немного их успокоило, и тот свой вечер они провели, как всегда.

    Курсы заканчивались 28, в понедельник, и заблаговременно, неделей раньше, на вечер того же дня он купил себе обратный билет домой. У них еще состоялась встреча вечером 27, теперь уже по-настоящему тревожная оттого, что за прошедший день вести о чернобыльской аварии успели вырваться из кабинетов властей и распространиться среди народа. Теперь даже по поведению людей, их напряженным взглядам чувствовалось, что событие, в которое вчера еще не очень верилось, уже сегодня оказалось реальностью страшной и, возможно, очень опасной. Еще не было полного осознания масштабов всей катастрофы, не было малейшего представления о возможных ее последствиях, но сомнений не оставалось - грядет что-то непоправимое, чего многим не удастся избежать.
   Была уже ночь, когда усталые от долгих хождений по опустевшим еще с вечера улицам города пришли они к ней домой. Это была двушка в неприглядной с виду хрущевке, где в проходной комнате, не включая свет и стараясь не вызвать даже малейшего шума, они разделись и улеглись в постель. В соседней комнате, как шепотом предупредила Ира, спала ее старшая сестра… И здесь, таясь в темноте, на ощупь и без слов, они как-то нерешительно и не совсем по-взрослому, но все же, по мнению их обоих потом, определенно друг другу отдались.
   Еще не успело взойти солнце, как снова без шума она провела его до входной двери. Ему еще надо было попасть на закрытие курсов, заглянуть к себе в общежитие и в тот же вечер возвращаться поездом домой.


Глава 3.


   Свою смену в вычислительном центре, как и знала она заранее, перенести на другой день ей не удалось, и оттого к отправлению поезда она не пришла. У него оказался билет в первый вагон, который отчего-то прикрепили в конце всего состава, и приятель мой был немало удивлен тем, что вагон этот слишком уж отличался от обычных плацкартных вагонов, в которых в те времена приходилось ему ездить. Этот был будто со склада древностей извлеченный - весь ветхий внутри вагон, на жестких полках которого никто даже не догадался постелить мягкие покрытия. Не было представления, каким образом удастся ночью в нем отдохнуть, но неясность эту уже через пару минут оттеснила картина входящих следом за пассажирами с билетами множества пассажиров без билетов вообще. Проводники просто пропускали их внутрь и усаживали на те же сидения, что и пассажиров с билетами, уплотняя тех решительно и без лишних разговоров. Безбилетники всё шли и шли, пока мест, пригодных для сидения, совсем не осталось. В этих условиях предстояло скоротать время до утра.
    Вплотную к нашему герою примостилась в тот вечер лет сорока миловидная женщина. С ней были еще мальчик и девочка лет девяти-десяти, которых она тоже устроила на сиденье, но только среди пассажиров напротив. Когда поезд тронулся и начались то здесь, то там разговоры, стало ясно, что весь этот “перегруз” случился совсем не из-за алчности проводников. Напротив, именно благодаря их усилиям всем подошедшим тогда к поезду людям удалось в ту ночь выбраться из Киева. С той ночи, как стало известно потом, началось повальное безудержное бегство населения со всех территорий, прилегающих к Чернобыльской АЭС, и неудобства в том ветхом вагоне 28 апреля были совершенно несоизмеримы с теми невероятными условиями в поездах, рейсовых автобусах и плавсредствах, то есть на всем наземном и водном транспорте, задействованном на перевозке людей в последующие дни.
   Но в ту ночь чувство страха в сердца людей еще не вселилось. Было заметно только желание многих поскорее уехать из Киева, и это желание в основном было у тех, кто и так собирался в ближайшие дни город оставить. Нет, ни страха, ни паники в ту ночь еще не было. И напряжения особого из-за случившегося на АЭС среди пассажиров того вагона тоже не чувствовалось. Мешали им лишь неудобства, с которыми все, как давно уже было принято, постепенно свыклись и потом, ближе к ночи, перекусив и справив личные надобности, постепенно устроились на ночлег. С наступлением ночи и свет в вагоне погас, народ притих совсем, задремал, заснул: весь, как и был, в своей тесноте. Здесь же, среди массы усталых людей, зажатые между стеной вагона и выдвижным купейным столиком, оказались мой приятель и подсевшая к нему молодая женщина.
   Вагон их привычно качало, перестук колес, непрерывный и монотонный, глушил без труда все случайные звуки внутри, и тьма, глухая и непроглядная, когда даже свет висящей над поездом луны был кем-то доброжелательным устранен, владела чревом этого вагона. Похоже, проводники полагали, что опущенной донизу шторой можно как-то защититься от незримой, но вездесущей теперь радиации.
   Постепенно приятель и соседка его к положению своему приспособились и потом, когда малые дети ее разом уснули, сами они, еще бодрствуя, потихоньку разговорились. Негромко совсем и так, чтобы не быть услышанными другими. Часа не прошло, как разговор их пошел на убыль. Поверхностные темы, обычные в подобных местах, постепенно исчерпались, а углубляться в темы чисто личные им не хотелось. Теперь, воспользовавшись возникшей в разговоре паузой, она стала как бы пробовать поудобнее устроить себя ко сну. Двинулась телом своим вправо-влево, так и сяк, касаясь, естественно, то бедром своим, то грудью тела ее соседа, а он тоже, принимая в расчет старания соседки, стал и себя под старания эти как-то подстраивать. Таким образом, исключительно желая прийти ей на помощь, он, между делом, даже предложил ей положить голову себе на плечо, а когда попытка эта ей не вполне удалась - предложил в качестве подушки уже свою собственную грудь. В ходе этого замысловатого, но весьма полезного процесса он, не без удовольствия, уже вскоре почувствовал, показавшееся ему довольно приятным, прикосновение прядей ее волос к своей щеке, а затем уже и сама ее щека к щеке его приятно прикоснулась, прижалась и о нее потерлась. Нет сомнения, что в таком положении ни один правильно воспитанный молодой человек - а в воспитании приятеля моего я бы никому не советовал усомниться - не смог бы устоять от соблазна прикоснуться губами к этой нежной женской щечке, а затем прикоснуться и к ушку ее, и к шейке и, ощутив затем некоторое, легко уловимое возбуждение со стороны женщины самой и ее собственное учащенное дыхание, не взялся бы немедленно целовать ей рот, всё те же ее ушко и ее шейку, а затем и полуоткрытые, будто сонные слегка, ее глаза и, поверьте, и сама она, видимо, уже ждавшая от него таких поступков, губам его эти самые свои губки, шейку и глазки с явным удовольствием подставляла и на поцелуи, как могла, отвечала. Тело ее теперь, без каких-либо уговоров, прилегло на грудь его, его руки это тело без промедления бегло изучили и, не встречая никакого, поверьте, сопротивления, тут же овладели им. Они забрались ей под одежды, трогали ее грудь, живот и, вездесущие - скажите, какая прыть, - за какие-то доли минуты достигли самых что ни на есть тела того глубин. Скоро уже - и он это сразу почувствовал - женщину охватила нарастающая, но, очевидно, приятная ей самой, дрожь, безудержная и, к счастью, замеченная тогда одним только моим приятелем. В следующую минуту она будто сомлела вся, притихла, задышала слабо и, вероятнее всего, с трудом… Но вот на щеке его снова шевельнулись ее пряди, губы ее приблизились к самому его уху, и он едва расслышал сказанное ею: “ещё”. И снова он целовал ее, и снова руки его ее ласкали, и снова она, в неслышном трепете своем, задыхалась и млела, как захваченная врасплох птица. И когда в этот раз она опять затихла, уже он сам одними губами спросил ее: “еще ?”, и она согласно ему кивнула, и все повторилось опять и, возможно - тут я не уверен совсем, - повторялось еще не раз, поскольку тела их, измученные прежде проведенным в городе днем, а здесь еще и напряжением этой нагрянувшей вдруг страсти, постепенно, как бы сами собой, угомонились, ослабли и погрузились в одолевший их на время безмятежный сон. В этом благостном состоянии, недолгом, но одновременно предельно бдительном, они, не отстраняясь, как были в объятии нежном своем, провели остаток той ночи, не пропустив при этом, как и должно, первого появления проводников. Тогда же и состав их, будто согласуясь с состоянием их тел по времени, прибыл на станцию назначения.
   Номер ее телефона, совсем как и номера телефонов женщин других, он попривычке сохранил себе на будущее - просто на всякий случай, приняв эту трогательную в поезде ночь как событие, хоть и мало значимое, но весьма занятное, произошедшее с ним, хотя и без определенной пользы, но и без какого-то для него вреда. Показалось ему еще интересным, что случайная эта ночь - нет, не сценарием своим, но по оригинальному его исполнению - безусловно отличалась от всех его предыдущих ночей, проведенных им как дома, так и вне его.

   Первомай с его привычной парадной толчеёй и после него первые дни и ночи уже совсем скоро вернули приятеля моего в привычный водоворот холостяцкой жизни. Как оказалось, и жизнь общественная проходила все в том же неизменном ключе. Авария в Чернобыле и события, связанные с ней, коснулись сознания народа, как и ожидалось, значительно позже. В первые недели мая ни руководство страны, ни центральные СМИ населению подробно ничего не сообщали, была какая-то информация о начале расследования, создании всевозможных правительственных комиссий, но все это - как обычно, туманно, неточно, словом - как всегда. В печати местной, между тем, появились указания всем прибывшим из зоны, прилегающей к АЭС, постирать привезенные с собой вещи и в короткое время пройти проверку на радиацию в одной из местных городских бань.
   Вещи мой приятель, как и следовало, постирал и на проверку в баню через пару дней прибыл. В назначенном месте, кроме него и улыбчивой юной шатенки, никого не оказалось.

-  Этот прибор, - сказала шатенка, - есть дозиметр. Сейчас мы проверим вас на радиацию.

Костюм его, об этом приятель вспомнил, уже войдя в баню, был не тот, что носил он в Киеве. Обувь, тем не менее, была та. На чистый костюм дозиметр не отреагировал никак, но, приблизившись к обуви, сразу же взвыл, как бешеный, и швырнул свою стрелку к самой верхней границе шкалы.

-  Ой, - сказала девчушка, продолжая улыбаться, - с ним что-то не так. Наверно, сломан.


Глава 4.


   Воскресный день с самого утра выдался по-летнему солнечным. Не хотелось просидеть его дома. Разговаривать можно было везде, а находиться в объятиях всю ночь и утро им показалось пока достаточным, тем более что еще целая неделя была впереди… После обеда они снова вышли погулять.
   В небольшом городке развлечений обычно немного, а все самые важные места всегда находятся где-то поблизости. Поэтому, в отсутствие разнообразных вариантов, пришлось им снова ехать в центр, заглянуть в пустующий к тому времени колхозный рынок, послоняться вблизи витрин закрытых в воскресный день универмагов и еще пройтись рядом со зданием, где он служил… Воздух был теплым, небо, почти безоблачное, отливало голубизной, земля наливалась зеленью, и сама зелень с ее пряным, чувственным благоуханием в этот последний месяц лета все еще удивляла своим безграничным разнообразием.

-  В Киеве, - говорила Ира, - тоже сейчас тепло, зелени, ты и сам знаешь, не меньше и куда больше вокруг всякой красоты. Только изо дня в день у нас теперь моют Крещатик.

   Он решил, что после прогулки следует показать ее родителям. И не ошибся: там были рады: девушка, очевидно, сразу же понравилась им. Мама накрыла обильный стол и была приветлива, а отец, как всегда во всем с нею согласный, тоже, хотя и по-своему, выражал полное удовольствие.

   Утром в понедельник о визите в женскую консультацию Ира отчего-то уже не вспоминала. Она только попросила его перед уходом на работу оставить ей достаточно денег, чтобы самой съездить на рынок и кое-что там прикупить. Ближе к одиннадцати она позвонила ему, собираясь во время обеда его навестить. С собой она привезла приготовленные ею, еще теплые, домашние котлеты, овощи и хлеб, и всего этого добра им хватило, чтобы хорошо наесться.
Вечером, уже дома, их взволновало неожиданное сообщение в теленовостях. В нем, как всегда в таких случаях, очень кратко, сообщалось, что круизный лайнер “Адмирал Нахимов” вследствие произошедшей прошлой ночью аварии затонул у берегов Новороссийска, унеся с собой на дно жизни более чем 400 человек из числа туристов и экипажа. Этот, знаменитый в те времена, лайнер Ира покинула всего несколько дней назад. Рок витал где-то совсем рядом…

   Со среды до пятницы, как ни упирался он на работе, все же пришлось ему ехать в командировку. Тогда в его доме на несколько дней она оставалась одна и могла заниматься чем угодно, ожидая его возвращения.
Не имея у себя дома собственного телефона, днем в четверг он позвонил родителям.

-  А знаешь, Ира у нас, - рассмеялась в трубку мама. - Папа еще вчера вечером ее забрал. Чего ей в твоей квартире одной сидеть ?

“Дикость какая ! - прошила его тут же мысль, - и чего только не выкинет вечно чем-то озабоченная моя мама !”

Он немедленно представил себе родительскую однушку - два спальных места на расстоянии двух шагов, папу с его невыносимым ночным храпом и маму в “непритязательной” ее ночнушке… Остального невозможно было представить ему без стыда…

-  Иру позови, пожалуйста, - как можно спокойнее сказал он в трубку, и через минуту. - Прошу, извини их. Сегодня же вечером я тебя заберу.

Из далекого районного центра, прервав сразу свою командировку, в город он возвращался автобусом. Вся дорога заняла несколько часов и, коротая ее пребыванием в мыслях, размышлял он, как всегда, о чем-то своем, когда неожиданно почувствовал неприятный зуд в зоне паха. Что-то было там не так, будто ожило что-то не его. Не боль, не жжение, а будто какой-то назойливый червь развлекался в теле его: то успокаивался и затихал, то снова брался за свое…


-  Не переживай так за меня, - как бы прощая ему родительскую оплошность, говорила с улыбкой Ира, когда, возвращаясь домой, они присели за столик в открытом кафе. - Я от них не устала. Напротив, даже было интересно пообщаться с ними без тебя. Мама твоя, видимо, очень о тебе беспокоится, хочет, чтоб ты уже скорее женился. Спрашивала, насколько мы близки с тобой и не думаем ли о свадьбе… - и продолжила чуть погодя. - А сам-то ты что думаешь ?

Ах, сказать бы ему тогда что-нибудь о любви, о планах их возможных на совместную жизнь. Соврать или, как уже бывало однажды, поддаться минутному соблазну все же попробовать, не отказать сейчас ни ей, ни себе, уступить этому скромному, пусть и несколько авантюрному ее желанию устроить поскорее свою собственную, а быть может - почему бы и нет - заодно и его личную жизнь. Хоть раз бы поговорить ему с ней об этом, объясниться, открыть ей сердце свое и узнать чистую правду о том, что и на сердце ее тоже. Им ведь так и не пришлось еще просто поговорить об этом ни на прогулках, ни в минуты их близости. Радуйся же, приятель мой, такой беспримерной очередной ее инициативе. Вспомни о планах собственных своих - нет, не посмею сказать архаичных и наивных, совсем это не так, - о планах тобой вполне выстраданных, пригодных к немедленному исполнению, а то и готовых совсем уже сбыться. Просто протяни сейчас свою руку и возьми, что судьба дает…

-  Если хочешь действительно знать, - глядя ей в глаза, произнес он, - конкретно сейчас я думаю, что это у меня за фигня там внизу зудит, и не ты ли этому причина?

Ну вот же опять… Все тот же прагматизм его врожденный снова оказался превыше всего…

-  Правда… ты тоже почувствовал ? - с сожалением в голосе, но без особого удивления спросила она. - Ну извини, просто так получилось… Ведь и сам ты, наверное, эти месяцы без меня не скучал.


   День тем временем мерно близился к ночи. Не уступая ему ни в чем, в этом же ритме опускалось к горизонту и солнце, не огненно-яркое, как в часы дня, но ярко-красное перед его завершением. Присутствие осени, молодой еще и несмелой, все же чувствовалось уже и в прохладном дуновении ветерка с реки, и в зябкой его влаге, и осень эта, еще смутным, невыразительным присутствием своим, все же мало-помалу, но, как могла, меняла и зримые черты солнца. Оно удалялось теперь все дальше, и закатные лучи его, падая иначе на Землю, придавали и телам земным новые, в те минуты непривычные очертания. Ира сидела сейчас к закату спиной, и черты лица ее, находясь в границах собственной тени, были со стороны едва различимы, в то время как прямые солнечные лучи ломаной линией окаймляли контур ее волос. Лицо это с места приятеля моего могло теперь казаться не обязательно ее собственным: не именно она, а любая женщина другая, знакомая ему или нет, могла сидеть сейчас напротив, общаться с ним, говорить ему что-то важное или нет - то, что мог он слушать и не слушать, слышать и не слышать, видеть это лицо вообще или нет, всматриваясь теперь лишь в самого себя и прислушиваясь исключительно к голосу своему внутреннему. И, согласуясь с голосом этим своим, думал он теперь только о непростительной беспечности ее и своей, о билете, который до воскресенья нужно будет для нее достать, о диспансере, в который надо будет улизнуть ему с работы в понедельник, и о предстоящих муках лечения, которые, знал он наверняка, предстоит ему совсем уже скоро пережить.

-  Так ты меня слышишь ? - прервал его мысли голос. - Сам-то ты что об этом думаешь ?

И он поднял глаза и снова увидел ее. Увидел в свете уже горящих везде фонарей – ее, вроде бы ту же, и за ней разглядел еще столы, стулья и дальше - смутные, на фоне темного неба, очертания деревьев, кустарников, домов… Солнца тогда уже не было видно. Еще недавно царившее над миром, оно, между тем, скрылось, будто не появлялось совсем и совершенно никому не было нужно…