Небо Внутри

Ночь

Надо же, уже четыре. Будто и не спала — потянулась к телефону. Ночь прошла как река с перекатами: то отпустит, и я провалюсь в тёплую дремоту, то снова вынесет на поверхность — к предстоящему.

Меня сегодня ждёт первый самостоятельный прыжок.

Как справиться? Как унять эту дрожь? Одна. Вышагнуть. Раскрыть парашют. Найти с высоты аэродром и мягко приземлиться на нем. Мысль об этом мутит рассудок, словно кто-то мешает его ложкой. Горло сдавливает так, а каждый удар сердца отдаёт в затылок.

Господи, как болит голова.

Вставать не тороплюсь. Не могу. Не хочу. Времени у меня много — хочется побыть ещё в этой полутени, притворившись, что утро не наступило. Но сон не идёт. Я только переворачиваюсь с боку на бок, а в мыслях одно и то же: «А действительно ли ты сможешь? А готова ли?» Чтобы справиться, нужно верить себе. А я не верю.

Сомнения

Может, не ехать? Перенести, отложить? Поехать завтра. Спокойно, не торопясь, отдохнувшей.

Страшно. Чёрт возьми, как страшно. Я столько мечтала о небе с детства, глядя вверх на белые облака. Представляла, как коснусь их, как буду смотреть на мир с их высоты — а сейчас леденеют пальцы, и за грудиной тревожно щемит.
Вдруг это утро — последнее? Вдруг парашют не раскроется? Смогу ли я вспомнить всё, чему учили? А если я растеряюсь, там мне никто не поможет. И тогда всё, что дремало во мне годами, вырвется наружу ледяным сковывающим ужасом.

Падение в мыслях

Я закрыла глаза и увидела: лечу вниз. Как в страшном сне — высота, которая забирает самообладание. Ветер срывает слёзы, земля растёт слишком быстро, и в последний миг только одна мысль: «Не справилась». А потом — хруст. Свой собственный. Будет ли больно? Наверное, коротко и остро, как вспышка.

Но я боюсь не боли.
Боюсь, что раскрывшиеся своими белоснежными лепестками ромашки будут радовать не меня.
Боюсь стать травой — вырасти из земли, покачаться на ветру и исчезнуть, будто меня никогда и не было. Боюсь, что мои дни, мои тихие радости, мои мечты растворятся без следа, а всё, что казалось важным, окажется пылью.

Я снова ворочаюсь, отключаю назойливый будильник и смотрю в потолок. В груди саднит, пальцы судорожно сжимают край одеяла. Сон не идёт. И время ползёт, словно улитка.

Утро.

За окном сереет — первые робкие лучи касаются шторы. Пора вставать. На кухне ждёт кофе, мой маленький утренний ритуал. Делаю глубокий вдох — будто собираюсь нырнуть в ледяную воду.

— Всё будет хорошо, — шепчу я и иду к чайнику.

Хорошо? Хм… кто-то мне это уже говорил? Где-то совсем недавно…

Чайник закипел и зашумел. Я заливаю кипяток в чашку, смотрю, как кружится кофейная пенка, и вдруг вспоминаю: мне же снился сон. Откуда-то из самой глубины — как рыбки на свет — всплывают обрывки.

Сон

Вот я иду по улице с малознакомым мужчиной. Мы о чём-то говорим — не слышу о чём. Поворачиваю голову — и за его плечом вижу тебя.

— Ты? Надо же, — удивляюсь я, отпивая глоток, и сон раскручивается дальше, как старая кинолента.

Увидев тебя, тут же придвигаюсь к мужчине и беру его под руку — специально, чтобы ты видел: я не одна. Какая глупость — врать даже во сне, — но следом отпускаю чужой локоть и отодвигаюсь. Решаю: пусть видит: у меня так никого и нет. И это мне теперь неважно.

«Молодец», — хвалю сама себя. Наконец-то решила никому ничего не доказывать.

Ты смотришь на меня — не отрываясь, минуя взглядом моего спутника, будто его и нет. Что-то говоришь, говоришь мне — но я не слышу. И даже не пытаюсь услышать. Затем обгоняешь, оборачиваешься на ходу и произносишь, глядя прямо в мои глаза:
— Хорошо.
Произносишь это слово так спокойно, будто знаешь что-то, что мне ещё только предстоит понять. И уходишь, не оглядываясь.

Что ты хотел этим мне сказать? Приходил поддержать меня или попрощаться? — продолжаю размышлять я. А слово в мёртвой тишине продолжает звучать отчётливым эхом: «Хорошо!»
Я повторяю его несколько раз, вдумываясь в смысл. И внутри потихоньку поселяются вера и необходимая мне надежда: я буду верить, что всё пройдёт хорошо.

Решение

Допиваю кофе, смотрю в окно — там уже розовеет край неба. Горло больше не сдавливает. Дышится легче, будто с плеч сняли тяжёлый мешок.

Собираться и ехать. Прыгать. Никаких «завтра».

---

Послесловие

Инструктор открыл дверь — и в самолёт ворвался ветер. Такой, что перехватывает не только дыхание, но и мысль о себе.

— Пошла.

Шаг. И мир перевернулся. Высота дышала холодом и какой-то первозданной свободой. Четыре тысячи метров подо мной оказались не бездной, а всего лишь расстоянием до земли, до моих ромашек. Ветер бил в лицо, сдирал страх, заставляя сосредоточиться и вспоминать каждую секунду тренировок: как тянула кольцо, как боялась забыть, как шептала про себя — только бы открылся.

Хлопок. Надо мной — белое небо из строп и шёлка. И вдруг — тишина. Такая густая, такая окутывающая и успокаивающая. И сердце начинает стучать уже не в затылок, а с трепетом и облегчением.

Внизу — зелёные квадраты полей, ниточки дорог, игрушечный аэродром. Облака так рядом, что я могу их коснуться даже рукой. А их тени неторопливо ползут по земле.

Земля пришла не просто мягко — она выросла из-под ног, словно поднялась навстречу.  Сначала я почувствовала запах — влажную траву, нагретую за день землю, какие-то полевые цветы. Потом ноги коснулись чего-то упругого и живого. Я приземлилась не глухо, не с хрустом, которого боялась ночью, — я вросла в поле, как будто всегда здесь росла.

Ноги подкосились, и я упала  прямо в траву. Надо мной — небо,  облака. Те самые, кучерявые, как лошадки. Я лежу и смотрю на них. Купол медленно складывается. В ушах ещё гудит ветер, но я слышу, как стрекочут кузнечики. Поворачиваю голову — и прямо перед глазами ромашка. Белая, с жёлтой сердцевиной, чуть приплюснутая моим весом. Целая. Живая.

Я смеюсь. Громко, в небо, в эту тишину. Стягиваю парашют, встаю, разминаю ноги. Беру ромашку — аккуратно — и иду по полю к аэродрому. Пахнет травой, свободой и чем-то ещё, чему нет названия. Может, это и есть счастье.

Всё-таки я это сделала. Поборола страх и воплотила мечту в жизнь. И теперь точно знаю: «хорошо» — это не обещание и не утешение. Это когда ты идёшь по полю с ромашкой в руке и дышишь так глубоко, как будто только что родилась заново.

И боишься уже не смерти. А только одного — разучиться так дышать.