Николай II. Отрывок из романа В ответе за прошлое

Шел сентябрь одна тысяча девятьсот семнадцатого года. Бывший царь Николай Романов в поздний час сидел за столом в своем рабочем кабинете в бывшем губернаторском доме в Тобольске. Он читал Лескова. Двенадцать томиков сборника сочинений Николая Лескова стояли у моей тещи в книжном шкафу на самой верхней полке и, можно сказать, занимали почетное место. Я одолел только «Леди Макбет Мценского уезда», и на большее сил не хватило. В повествовании у него слишком много описательного, а мне по вкусу, когда больше действий. Может быть, когда на пенсии будет больше времени, я доберусь до этой верхней, элитной полки, но сейчас можно спросить мнение самого государя о Лескове. Хотя меня больше занимают вопросы более насущные: ненасильственное добровольное отречение от власти императора всероссийского.
— Государь, — тихонько произнес я.
Николай Александрович посмотрел на входную дверь.
— Кто там? Войдите.
— Государь, я здесь, в комнате.
— Где в комнате? — Он тревожно посмотрел по сторонам.
— Напротив вас. Я смотрю, вы читаете Лескова, роман «Обойденные». Я сам не читал, хотя все книги его стоят на полке.
— Кто вы? — Николай Александрович встал, лицо его побледнело.
— Я вестник, меня так назвал Петр Великий. Ворошу прошлое, живу в вашем будущем. У нас на дворе двадцать первый век, две тысячи девятнадцатый год от Рождества Христова.
Николай Александрович перекрестился.
— Не порождение дьявола?
— Нет, я человек крещеный и, как вы заметили, уважительно произнес имя Христа.
— И вы, стало быть, посланник Христа? — В голосе Николая Александровича, как мне показалось, проявились радостные нотки.
— Нет, Николай Александрович, я думаю, что Христос вряд ли обрадуется, узнав о моих похождениях. Скорее, наоборот, вознегодует.
— И вы видели воочию Христа? — В его словах таилась некоторая надежда.
— Пока нет, я такой целью не задавался, хотя можно попробовать. У нас в двадцать первом веке, веке просвещенном и технически развитом, человечество очень спокойно относится к Христу, вернее сказать, без должного поклонения, без фанатизма.
— Как же так? Ведь Иисус Христос — это одна из первооснов человечества, Сын Божий, — воскликнул Николай Александрович.
— Так-то оно так, но человечество иногда меняет свое мировоззрение и порой в новых взглядах на жизнь не находит место Христу.
— Что вы такое говорите? Это кощунство. Как можно жить без веры в Бога?
— Оказывается, можно, и Россия-матушка на своем примере доказала это.
Николай Александрович истово перекрестился.
— Не верю. Ты не вестник, ты Сатана, изыди! — И он осенил крестом пространство перед собой.
— На мне крест с распятием, Сатана не носит креста, — сказал я.
— Покажи.
— Запросто, но вы не будете звать охрану?
Николай Александрович сделался бледным как полотно.
— Вы человек, говорите?
— Да, такой же, как и вы, разве что одежда на мне другого фасона.
Он сел, взялся обеими руками за край стола.
— Что ж, попробую никого не звать.
— Очень хорошо, Николай Александрович. Я буду в центре комнаты, перед вами, и тоже буду сидеть за столом, и мы продолжим нашу беседу.
Я включил переход, Николай Александрович откинулся на спинку кресла. Он с заметным испугом смотрел на меня, рука клала крест за крестом.
— Меня зовут Владимир.
Он, не переставая креститься, молча кивнул.
— Вот мой нательный крестик. — Я выпростал из-под рубашки крест. — Правда, он на нитке. Жена предлагала цепочку золотую, но я боюсь во сне порвать, поэтому на нитке.
Николай Александрович снова кивнул головой и одернул руку.
— Я понимаю, что мое появление среди ночи для вас сродни чуду, но я могу появиться в любое время суток. Просто ночью все ваши спят, охрана дрыхнет. Я еще раньше предварительно просмотрел ваш этот промежуток времени, сюда никто не зайдет в течение часа. Так что мы можем тихо побеседовать.
— Перекреститесь! — Николай Александрович наконец обрел дар речи.
— Да я и «Отче наш» могу прочитать, правда, на свой, ускоренный лад. Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое, да будет воля твоя, да приидет царствие твое. Дай здоровья мне и всей моей семье. Аминь, — и осенил себя широким крестом.
— А почему сидя и какая-то странная, короткая молитва?
— Так я перед сном и лежа могу глазами крест класть, когда уже лег и вставать неохота. Короткая — потому что полный текст никак не заучу. Да и не в полноте текста суть, а в вере.
Николай Александрович неодобрительно покачал головой.
— Да я и креститься поздно начал, и «Отче наш» читать. Библию начинал и не осилил, а вот Евангелие от Луки и от Иоанна прочитал и информацию для себя непонятую вынес.
— А что, батюшка в храме Божьем не вразумил? — заинтересованно спросил Николай Александрович.
— Да я и в церковь разве что на похоронах родственников захожу.
— Вы что, тоже смертны? — изумился Николай Александрович.
— Как и обычный человек, — ответил я.
— А как тогда такое? — Он повертел рукой в воздухе. — Как вы появляетесь? И ниоткуда говорите?
— Так у нас техника сейчас такая. — Я ткнул пальцем в ноутбук перед собой.
Николай Александрович всмотрелся в мой ноутбук, но не пошевелился.
— Вы можете пройти ко мне и посмотреть. — Я сделал приглашающий жест рукой.
Он еще сильнее вжался в спинку кресла.
— Нет, спасибо.
— Ну, я не настаиваю. Трудно сразу все правильно оценить и принять такое. Петр Первый грозился меня повесить за такие шутки и вместе с Меншиковым по мне из пистолетов палил.
Брови у Николая Александровича поползли наверх.
— Как Петр Первый?
— Да так же, как и вы. Долго меня не хотел воспринимать, а потом и отпускать не хотел. Мы с ним даже провели совместную военную операцию по освобождению крепости Выборг в тысяча семьсот десятом году.
Николай Александрович смотрел на меня с вытаращенными глазами и не мог проронить ни слова. Наконец он, похоже, осознал неловкость своего положения и выдавил из себя:
— Это невозможно.
— Я могу показать кино, как все это было. Вы же любили ходить в кинематограф и смотрели на большой экран, а у меня здесь маленький экран, но все превосходно видно.
Я развернул к нему ноутбук и показал на монитор.
— Подходите ближе и убедитесь в том, что я не обманываю вас.
Николай Александрович, явно борясь со всеми своими предрассудками и страхами, нехотя встал и осторожно двинулся ко мне.
— Стул прихватите с собой, пожалуйста, сидеть и смотреть сподручней будет.
Он, как автомат, взял стул и, неся его перед собой как защиту, подошел вплотную к моему столу.
— Ставьте стул, садитесь.
Николай Александрович поставил стул и присел на краешек.
— Позвольте, я сначала покажу вас, как мы с вами разговаривали.
Он посмотрел на меня и кивнул головой. Я включил только что отснятое видео нашего разговора.
Николай Александрович внимательно смотрел, не проронив ни слова, и, как мне показалось, краем глаза следил за мной. Я отсел чуть подальше. Как только ролик закончился, он посмотрел на меня.
— Интересно на себя посмотреть со стороны, особенно в таком смятении чувств. Только вот голос на мой не похож.
— Так и есть, никто свой голос не узнает сначала. А хотите, документальную хронику покажу про вас? Вас фотографировали ваши кинооператоры.
— Можно, — несколько заинтересованно произнес он.
Я включил ролик, найденный в интернете, где была представлена кинохроника жизни царской семьи в Царском Селе с почти ежедневными парадами войск; открытие памятника Александру III — отцу Николая II; выход в Кремле; прогулки на яхте и пробы пищи; маленький цесаревич Алексей со своими сестрами-княжнами; поклонение мощам святителя Алексея; празднование трехсотлетия дома Романовых. Николай Александрович смотрел и задумчиво покачивал головой.
— Как в прошлой жизни, очень далекой, — сказал он. — Откуда это у вас?
— Из архивов кинематографии. Там есть все, что только было снято кинематографистами со времен изобретения фотоаппарата и кинокамеры. Вы помните, как вас снимали?
— Конечно, помню. Стоял человек с аппаратом на ножках и крутил ручку, потом, после обработки пленки, показывали кино. Мы любили всей семьей ходить в кинематограф.
— Почти такой же аппарат лежит у меня на столе. — Я взял видеокамеру и положил перед ним на край стола. — Только теперь внутри не пленка, а специальное миниатюрное запоминающее устройство. Заснял эпизод — и сразу можно посмотреть на мониторе. Вы же любили фотографироваться, а потом с дочерьми клеить фотографии в альбом?
— Да, любил. Можно посмотреть?
— Да, конечно.
Николай Александрович взял в руки видеокамеру.
— Легонькая, — хмыкнул он.
— Она не только легонькая, но и удаленькая. На одно устройство можно записывать кино почти три часа подряд, а потом сразу все просматривать.
Он изумленно посмотрел на меня.
— Я сам люблю снимать и снимаю свадьбы своих родственников, дни рождения, на даче, на природе, в путешествиях, а потом дома просматриваю на большом экране. Впрочем, я могу показать свой дом, если захотите. А теперь, как и обещал, могу показать захват Выборга нашими совместными действиями с войсками Петра Великого. Вы бывали в Выборге?
— Да.
— Тогда вам проще будет ориентироваться по ходу кино.
Я включил специально подобранный для такой встречи кусок видео, где сверху, с квадрокоптера, была видна панорама битвы. В процессе просмотра я давал свои комментарии, Николай Александрович удивленно покачивал головой, наконец он не выдержал и спросил:
— Я не пойму, кто снимает?
— Съемка сверху, с вертолета. Это такой маленький аппарат, на котором установлена видеокамера, как эта, что здесь у меня. Он летает на высоте трехсот саженей и снимает сразу всю панораму, а если необходимо, с увеличением отдельные позиции противника и наших наступающих частей. В качестве артиллерийской поддержки использовались минометы. Огонь корректируется с этого же вертолета. У наводчика есть маленький монитор, где он видит все огневые очки противника и скопление солдат. Попадание почти стопроцентное.
— Да уж, просто бойня какая-то.
— Петр Алексеевич именно так и сказал.
Николай Александрович удивленно глянул на меня.
— Так и сказал?
— Да.
Вдруг зазвонил сигнал таймера моего телефона.
— Простите, Николай Александрович, час закончился, и я не знаю дальше, войдет к вам сюда кто-нибудь или нет.
— Без стука в дверь никто не войдет, — твердо сказал он.
— Хорошо, только, как стук раздастся, вы встаньте и сразу отходите от меня на пару саженей, чтоб я мог исчезнуть, не прихватив вас с собой.
— А что, я могу попасть в ваше время?
— Да, если пожелаете. Я полагаю, вам надо подумать над такой возможностью, повидать Россию в двадцать первом веке. Там есть на что посмотреть. И при желании это можно будет сделать уже завтра, в это же время, когда ваши будут отдыхать.
Николай Александрович изумленно уставился на меня.
— Я подумаю. А назад, в прошлое вернуться можно?
— Можно. Можно навестить Петра Первого, посмотреть на молодой, строящийся Петербург.
— Нет, так далеко я не загадываю. Мне бы в мое время, в четырнадцатый год.
Мне показалось, что я понял его намерение.
— В четырнадцатый год попасть можно, но изменить уже ничего нельзя.
— Но почему, почему? — Он вдруг состроил страдальческое лицо. — Я не начну эту проклятую войну, которая принесла столько страданий и России, и мне.
— Изменить уже ничего нельзя, — жестко повторил я.
Он резко встал, сердито посмотрел на меня.
— Это не в моих силах, история уже написана. Так я приду к вам завтра, Николай Александрович?
— Да. — Он отвернулся, чтобы я не заметил его слез.
— До свидания, Николай Александрович. — И я закрыл переход.
Он повернулся, перекрестился и устало опустился на стул.

    
       На следующий день, найдя роман Лескова «Обойденные», я смог одолеть только две главы сходу. Тщательное описание внешнего вида героев и их характеров слишком напрягало, и я понял, что поговорить о романе с Николаем Александровичем не получится. Тогда решил ему показать современные автомобили, зная, что он очень любил кататься на «моторе». За час вполне успеем прокатиться на моем внедорожнике. Я отследил час времени, чтобы нас никто не беспокоил. Николай Александрович читал книгу, но, как мне показалось, читал не очень внимательно, чаще смотрел по сторонам и вслушивался.
— Николай Александрович, добрый вечер. Я здесь.
— Добрый вечер, — эхом отозвался он.
— Можно появиться?
— Да, пожалуйста.
Я открыл переход, он заметно отшатнулся назад и все равно перекрестился.
— Я, наверное, никогда не привыкну к вашему такому появлению, — смущенно улыбаясь, сказал он.
— Так я тоже испытываю сильное волнение, встречаясь вот так вот с сильными мира сего. Петр Первый, Наполеон...
— Наполеон! — воскликнул Николай Александрович. — Вы встречались с Наполеоном?
— Да, так же, как и с вами.
— Боже мой, я не могу поверить.
— Встречался с Лениным, Сталиным.
— Это кто такие?
— Руководители пролетариата, рабочих и крестьян и государства российского, в наше время известные личности.
— И вы со всеми разговаривали?
— Да. Наполеона свозил в современный Париж, в Мальмезон, на могилу Жозефины. С Петром Первым испытывали наше современное стрелковое оружие и, как вы видели вчера, брали крепость Выборг. Ленину — он был болен — показал только современную Москву, и дальше он отказался встречаться. Со Сталиным прогулялись по нашему вечернему городу, по магазинам. Под его руководством Россия выстояла в страшной войне с Германией, уже во Второй мировой войне, двадцать восемь миллионов погибших только с нашей стороны.
Николай Александрович округлил глаза.
— Какой ужас. А эта война?
— Эта, Первая мировая, закончится в восемнадцатом году, Россия тоже выстоит.
— Слава Богу! — Он облегченно вздохнул, будто скинул тяжелую ношу, и перекрестился широким крестом.
— Я вот что подумал, Николай Александрович. Я читал ваши дневники и обратил внимание на то, что вы любили кататься на «моторе», как вы пишете. Вот я и предлагаю вам сегодня, за этот час, ознакомиться с новыми типами автомобилей, которые сейчас существуют не только в России, но и в мире. И при вашем желании можно будет попробовать прокатиться на моем авто.
— Интересно, но для этого надо будет перейти в ваше время? — Было видно, что он напрягся и мучительно раздумывает.
— Я посмотрел, за час сюда никто не войдет, так что мы успеем и посмотреть вживую, и прокатиться. Кстати, я не спросил самого главного: вы за рулем умеете ездить? В дневниках об этом прямо не было записано.
— Умею, но только на моем, а на ваших — не знаю.
— Тогда пустяки, если уже опыт есть, то быстро освоитесь. К нам попасть совсем не сложно, как в соседнюю комнату войти.
— Я даже не знаю, — с трудом проговорил Николай Александрович. — Это вам уже просто, а я в первый раз, как в преисподнюю броситься.
— Ну, я не буду принуждать. Для начала можно современные автомобили по монитору посмотреть, присаживайтесь поближе с вашей стороны, а я покажу, как менялся автомобиль с начала своего изобретения. Я тут поинтересовался: у вас в гаражах было пятьдесят шесть авто — очень солидная коллекция даже для нашего времени. Конечно, ваши автомобили изготавливались по индивидуальным заказам, и таких было изготовлено единицы. Сейчас, когда автомобили выпускают миллионами в год, стоимость их настолько упала, что даже уборщицы могут позволить себе купить машину в кредит. Но это не «Делоне-Бельвиль», который был у вас, несколько попроще, но зато мощности в двигателе побольше и скорость под сто сорок — можно в Крым за пару заправок и за полтора дня отсюда добраться.
— Так уж и в Крым? — недоверчиво спросил Николай Александрович.
— Смотрите сами.
Я запустил ролик из фотографий от самого первого автомобиля, автомобилей императорского двора и до современных автомобилей. Последняя фотография была моего черного внедорожника.
— А это моя машина, и стоит она в минуте ходьбы отсюда. Желаете взглянуть?
— Искушаете?
— Не без этого, — улыбнулся я.
— А если кто-нибудь захочет все-таки заглянуть ко мне?
— Исключено, как минимум сорок минут у нас есть. Можно дойти, посмотреть, потрогать, посидеть, а там уже как желание появится — прокатиться или нет.
— Искушаете, — уже утвердительно проговорил Николай Александрович.
— Составите свое личное мнение о современном автомобиле, правда, поделиться будет не с кем. Разве что с цесаревичем помечтать о формах автомобилей и нарисовать ему как бы проект будущего авто. Он ведь у вас тоже уже сформировавшийся автолюбитель, свой маленький «Пежо» имел.
— Да, когда это было, — грустно проговорил Николай Александрович. — Что с нами будет? — вдруг спросил он. — Вы же знаете.
— Из кодекса вестника: никакой личной информации из будущего, — как можно будничнее сказал я, — полный запрет. Иначе мои похождения закончатся в один миг. А мне так хочется еще со многими личностями повидаться. Я вот раздумываю с Григорием Распутиным встретиться. Очень уж интересная личность была. У нас недавно кино про него показывали. Говорят, имел некоторое влияние на вашу семью, цесаревича лечил, Александру Федоровну, будущее предсказывал.
— Интересный был человек, сильного характера. Будущее предсказывал, а вот смерть свою не углядел, — сказал Николай Александрович. — А я бы хотел батюшку своего увидеть.
— И рассказать, что произошло? — Я пристально посмотрел на него.
Николай Александрович посмотрел на меня.
— Пожалуй, нет. Не смогу я ему в глаза смотреть за содеянное. Не смогу, — и вдруг с отчаянной решимостью произнес: — Так как, есть еще время на современный автомобиль посмотреть?
— Тридцать минут еще есть, — несколько удивился я резкой перемене его настроения. — Здесь закрываем переход — и ко мне?
Он все-таки с некоторой нерешительностью кивнул головой.
— Хорошо, я закрываю переход.
Я хлопнул клавишей на ноутбуке, кабинет исчез и остался только в мониторе.
Николай Александрович вздрогнул и побелел.
— Не волнуйтесь, — я снова открыл кабинет, — все на месте.
Николай Александрович внимательно осмотрел весь кабинет и сказал.
— Ладно уж, была не была, идемте, пока есть время.
Я повторно закрыл переход, взял видеокамеру, встал.
— Прошу в зал, а затем на улицу. По пути расскажу и покажу, как мы живем. Хоромы, конечно, не царские палаты, но тоже хороши. Дом свой, двухэтажный, со своим садом и гаражом.
Мы спустились на первый этаж, в гостиную.
— Здесь у нас свой кинематограф: большой экран и оборудование для хранения и просмотра фильмов, фотографий. Потом я покажу вам документальную хронику из истории России, мира. А сейчас, не мешкая, к затее сегодняшнего вечера.
— Но у вас тут день, — удивился Николай Александрович.
— Ну да. Я же в свой день захожу в ваш вечер, чтобы удобнее было с вами общаться. Теперь, пожалуйста, на улицу, во двор.
Мы вышли во двор, где красовались мой внедорожник «Тойота» и седан БМВ.
— Конечно, они не так шикарны, как ваш «Делоне-Бельвиль», но ездить с комфортом тоже можно. Вот мой японский внедорожник, — я указал на своего красавца, — у него два ведущих моста, проедет там, где закопается в грязь этот седан моего младшего сына. Пожалуйста, посмотрите и выскажите свое мнение в сравнении с вашими машинами. К сожалению, прокатиться не успеем, чтобы не торопиться, а вот посидеть внутри, ознакомиться с внутренним интерьером, с управлением успеем. Прошу.
Николай Александрович подошел к внедорожнику, обошел его со всех сторон, изредка поглядывая на машину сына. Я открыл ему водительскую дверь. Он сел на место водителя, осмотрелся.
— Удобно, как в кресле.
— Правильно, как в кресле. Оно специальное, анатомическое, сейчас подогнано под мое телосложение, а так можно подгонять под любое тело. Люди от нас до Москвы доезжают за пятнадцать часов с несколькими короткими остановками.
— Хорошо, понятно, но в голове не укладывается, как просидеть в машине пятнадцать часов, это же тяжело.
— Сейчас век скоростей и выживания, приходится терпеть.
— А где прибор скорости? Все темное, ничего не видно.
— Эта специальная приборная панель с очень насыщенной информацией. Все сигналы со специальных датчиков выведены сюда для контроля работы всех систем автомобиля, ну и основные две картинки — показание скорости справа и количество оборотов двигателя слева — мы увидим, когда включим зажигание. Еще интересная штука здесь — это так называемая мультимедийная панель. Здесь свой маленький экран, где можно увидеть вид сзади автомобиля, карту местности, по которой надо ехать, и значок, показывающий, где сейчас находится автомобиль. Можно смотреть, но лучше на остановках, фильмы, слушать музыку при движении.
— Это просто уму непостижимо, а почему педалей две? — спросил он.
— Здесь автоматическая коробка передач, скорости переключаются в зависимости от усилия, приложенного к правой педали. И вторая педаль — это тормоз. В городском режиме, при интенсивном движении очень удобно, не надо рукой постоянно дергать ручку переключения скоростей. Легко и быстро можно научиться ездить.
— Так поехали, за пять-десять минут освоюсь, — сказал Николай Александрович.
— Поехали, — поддержал его я, — сейчас на место пассажира добегу.
Я сел на место пассажира.
— А ворота кто откроет?
— Сами откроются, — не задумываясь ответил я, тем самым породив его немой вопрос.
Он посмотрел на меня.
— Они тоже автоматические, открываются от кнопочки на ключах машины.
Его брови остались в вопросе.
Я нажал кнопку на ключах, которые лежали в машине, ворота стали распахиваться наружу.
— Так, ключи в зажигание, заводим, появились тахометр слева, индикатор скорости справа и множество значков от датчиков, все готово. Теперь выжимайте левую педаль, и ручку переводим в положение «D», теперь тихонько давим на правую педаль, отпускаем левую и едем.
Машина плавно тронулась с места.
— И поехали, теперь только на газ — тише или сильнее. Прижимайтесь, пожалуйста, ближе к правому краю дороги, здесь машины часто ездят.
Николай Александрович сначала ехал медленно, привыкая к управлению, потом стал увеличивать скорость. На его лице заиграла улыбка.
— Хороша машина, — с удовлетворением произнес он, — можно и до Москвы доехать на такой.
— Там впереди шоссе с оживленным движением, надо будет сбавить скорость, встать с краю. Посмотрим, какие машины еще бывают у нас.
Николай Александрович подъехал к шоссе и остановил машину. Перед нами пролетали вереницы машин, я сам еле успевал отслеживать их марки, а он крутил головой, пытаясь ухватить одну машину поподробнее.
— Нет, Николай Александрович, это не дело, так шея отвалится на них смотреть, вертя головой. Они летят больше сотни километров, ничего не успеваете рассмотреть. Лучше, пока есть еще чуток времени, ознакомиться с машиной сына. Давайте поменяемся местами, я развернусь по-быстрому, и вы опять поедете. Хоть пара километров — и то можно почувствовать кайф.
Мы поменялись местами, я развернулся, и он снова сел за руль. Назад ехали уже побыстрее, и опять улыбка блуждала у него на лице.
«Сейчас, наверное, забывает про все, — подумал я, — через месяц душа его содрогнется от известия о революции. Хотя как знать, о чем он думал тогда?»
Мы подъехали к дому, Николай Александрович осторожно въехал во двор, остановил машину. Я включил с флешки вальс Хачатуряна. Акустика, доработанная моим сыном, выдавала весь спектр звучания симфонического оркестра, и было полное ощущение, как будто сидишь перед ним в зале. Он внимательно вслушивался в композицию и танцевал лицом, отыгрывая пируэты вальса. И когда вальс закончился, он встрепенулся:
— Еще.
Я вернул запись, и снова мелодия захватила его, и он мысленно и движениями головы танцевал.
— Брависсимо, — произнес он, — это просто прелесть! Чей вальс?
— Арама Хачатуряна из балета на драму «Маскарад» Лермонтова.
— Однако, — удивился Николай Александрович. — Читал эту пьесу, но чтобы балет на нее? Удивлен и крайне благодарен вам за такую музыку и за поездку. Даже выходить не хочется. Есть еще что-нибудь?
— Очень много. Вот в этой штучке, — показал я на миниатюрную флешку, — более пятисот песен и композиций.
Брови Николая Александровича взлетели вверх. Я вынул флешку и положил себе на ладонь.
— И еще места много. Давайте я напоследок современную песню поставлю, моей любимой певицы.
Я включил новинку Полины Гагариной. Николай Александрович внимательно вслушивался в слова, мелодию и по окончании композиции сказал:
— Текст какой-то странный, но голос и сила голоса превосходны, посмотреть бы на нее...
Раздался звук таймера моего сотового телефона.
— К сожалению, только завтра, если вспомните. У нас пять минут, чтобы вернуться обратно и не быть замеченным в отсутствии. И сыновью машину только завтра оценим.
Мы вышли из машины, Николай Александрович с удовлетворением провел рукой по капоту.
— Хороша машина, ничего не скажешь.
Мы вернулись в мой рабочий кабинет, я посмотрел в монитор и нажал кнопку перехода, и было слышно, как Николай Александрович облегченно вздохнул.
— Вот, пожалуйста, можете проходить. Никто не заметил вашего отсутствия на сто с лишним лет вперед.
— Спасибо за поездку и за музыку. Завтра придете?
— Непременно, в это же время, если никто не потревожит вас в течение часа и более.
Он прошел в свой кабинет.
— До свидания, вестник.
— До завтра, Николай Александрович.


     На следующий день утром я поставил на запись время, когда Николай Александрович вошел в свой кабинет, чтобы поработать и почитать Лескова. По отзывам историков, ему очень понравился роман «Обойденные», а я никак не мог заставить себя читать больше. Дойдя до тридцатой страницы, где в романе уже было задействовано более двух десятков имен с подробным описанием характерных черт каждого, я запутался. Обсуждать роман, не прочитав его, было неприлично, но и продолжать читать уже не хватало терпения. И я начал склоняться к мысли, что пусть Николай Александрович обсуждает героев романа со своими ближними оппонентами, а я лучше больше покажу нашей действительности. Я здесь «профессор» и отвечу на любой вопрос. Начав с интересной для него темы автомобилей, мне удалось вытянуть его из заточения в наш мир. Мне хотелось показать современную Россию, но затем сравнить ее с более развитыми странами и чтобы он сам заметил эту большую разницу. Как-никак он лично приложил к этому свою руку, особо не задумываясь, подписав отречение от власти. Как бы мне самому хотелось вернуть время вспять и попытаться представить ужасные последствия отречения царю Николаю II хотя бы за год до второго марта тысяча девятьсот семнадцатого года по старому стилю. И я уверен, что такой страшной трагедии, которая началась в феврале тысяча девятьсот семнадцатого, выпучилась в тридцатые годы и в полной мере проявилась в войне тысяча девятьсот сорок первого, не произошло бы. Один росчерк пера императора всероссийского перечеркнул и перевернул жизнь десятков миллионов граждан России, поставил на грань катастрофы государство, которое до сих пор пожинает плоды неосмотрительности своего государя. И, глядя на портрет семьи государя на вратах часовни, построенной в честь царских великомучеников, удивляешься всепрощающей любви русского народа, перенесшего столь ужасные последствия его необдуманного шага. Конечно, судить о поспешности и необдуманности таких действий Николая II можно только тогда, когда история давно перевернула свои окровавленные страницы. Тогда же, в марте тысяча девятьсот семнадцатого, в вагоне поезда, оставшись один на один с проблемой устоев государства, он выбрал самый легкий для себя вариант. Себя и свою семью.
Через пару часов, проверив в ускоренном режиме запись вечера, я обнаружил, что к Николаю Александровичу через двадцать минут после его уединения в кабинет зашла Александра Федоровна.
— Ники, у меня опять ужасно разболелась голова, а Евгений Сергеевич уже давно спит, неудобно будить.
— Аликс, врач для того и необходим, чтобы он лечил людей в любое время дня и ночи. Сейчас я его разбужу, он тебя осмотрит здесь, у меня.
— Неудобно. Можно я с тобой посижу тихонько, может, голова и успокоится? Я все переживаю, у Алексея опять заболела рука. Я так устала, так устала. Ники, когда все это закончится? Пусть они позвонят Керенскому, пусть они отвезут нас в Ливадию. Скоро зима, и уже сейчас в комнатах очень холодно, Алекс и девочки могут простудиться. Скажи им, Ники.
— Да-да, дорогая. Я завтра же поговорю с начальником охраны. Ты успокойся. Нам нельзя раскисать, нельзя беспокоить детей. Вот увидишь, Алексей поправится, все будет хорошо. Посиди со мной, успокойся.
Дальше я не стал смотреть. «Стало быть, на сегодня встреча отменяется, — подумал я. — Может, попробовать нурофен передать для Александры Федоровны?» Я взял из своей домашней аптечки один блистер с капсулами, переложил капсулы в стеклянный пузырек без этикетки, чтобы не смущать Боткина, если вдруг Николай Александрович захочет ему передать нурофен для исследования. Вечером, когда Николай Александрович уединился у себя в кабинете, я позвал его:
— Николай Александрович, можно войти?
— Да-да, входите. — И он рассмеялся.
— Добрый вечер.
— Добрый вечер.
Николай Александрович поднялся и подошел ко мне и протянул руку. Мы поздоровались.
— К сожалению, Николай Александрович, сегодня не получится нам пообщаться, потому что через двадцать минут к вам зайдет Александра Федоровна. У нее болит голова, и она хочет с вами побеседовать.
— О чем? — скорее машинально спросил Николай Александрович.
— О ваших проблемах. Я не стал смотреть дальше, только взял лекарство своей жены, которым она пользуется, когда у нее болит голова.
Я достал пузырек с капсулами.
— Если захотите, можете дать одну капсулу Александре Федоровне. Это лекарство обезболивающее, помогает от головной боли, от зубной. Я при вас достану любую капсулу и проглочу на ваших глазах, чтобы исключить ваше недоверие.
Я встряхнул пузырек, высыпал на руку первую попавшуюся капсулу.
— Конечно, надо запивать водой, но я иногда глотаю и так.
Проглотил капсулу.
— Лекарство начинает действовать минут через десять-пятнадцать. За это время я успею еще показать вам одну-две песни в исполнении Полины Гагариной, о которой мы вчера говорили, но лучше закрыть переход, чтобы музыка не разбудила никого из ваших.
Николай Александрович согласно кивнул, я закрыл переход и включил песню Полины. Увидев певицу, он одобрительно покачал головой и, не произнеся ни слова, дослушал песню до конца.
— Красивая, — проговорил он, — лицо открытое, без кокетства. И голос просто замечательный, сильный, характерный. Правда, песни у вас совсем другие. Такой манеры исполнения мне еще не доводилось слышать.
— Есть такое в нашей современности. Песни стали не петь душевно, а кричать, пытаясь докричаться до слушателя, что ли. Люди стали черствее, более толстокожими, более агрессивными, сжатыми, как пружина. Время сжимает нас. Пожалуйста, успеем еще одну Полины прослушать, а потом можно будет и с другими исполнителями познакомиться.
Вторую песню он уже слушал качая в такт головой и улыбаясь.
— Красота, только, я смотрю, одежды у нее все разные и совсем не похожи на туалеты наших дам.
— О, женская мода улетела далеко вперед. Она меняется практически каждый год, и дамы сами за ней не поспевают. Нам, мужчинам. в этом отношении гораздо проще, мы более инертны, но стремительны в обладании новым современным автомобилем. У кого круче тачка, у того пальцы веером.
— Не понял последнюю фразу, — нахмурился Николай Александрович.
— «Тачка» — это в современном общении «автомобиль». Престиж сейчас измеряется крутизной машины. И, пожалуй, все на сегодня, через пять минут войдет Александра Федоровна.
— Ну что ж, тогда до следующей встречи. Я уже стал ждать этих наших встреч, — грустно сказал Николай Александрович. — Раз появилась такая возможность, хочется посмотреть, что там впереди.
— До свидания.


     На следующий день, отследив вечер Николая Александровича, я засек около двух часов свободного времени. Вполне можно успеть показать современный Петербург, высадившись где-нибудь около Дворцовой площади. Я съездил в магазин и купил одежду для Николая Александровича. Ходить по городу в полковничьей форме царской армии и с усами «а-ля Николай II» было бы неудобно, хотя можно и заработать на желающих сфотографироваться с императором.
Как только Николай Александрович вошел в свой кабинет, сел за стол и открыл книгу, я обозначил свое присутствие.
— Здравствуйте, Николай Александрович. Можно войти?
— Здравствуйте, вестник. Пожалуйста, я вас жду.
Я открыл переход, он встал, подошел ко мне и подал руку.
— Здравствуйте. Как со временем сегодня? — спросил он.
— Почти два часа у нас, и я сразу предлагаю посетить наш Петербург.
У него взметнулись брови.
— Вот так вот сразу?
— Сначала переоденетесь в наш костюм — и сразу на Дворцовую площадь.
Он оторопело посмотрел на меня и покачал головой, словно сбрасывая свое удивление.
— Я закрываю переход? — спросил я, проверяя его готовность.
— В Питер так в Питер, — словно бросаясь в омут, произнес он.
— Если хотите в другое место, то пожалуйста.
— В храм, помолиться.
— Хорошо, рядом с Дворцовой площадью Исаакиевский собор.
— Нет, в Феодоровском соборе.
— Тогда сначала по карте надо определиться, я не знаю, где этот собор. Почему именно в этот?
— Этот собор построен в честь трехсотлетия нашего дома Романовых.
Я открыл карту в «Яндексе», сориентировался по ней.
— Вот и Феодоровский собор. Теперь перейдем на спутниковую и поближе. Очень хорошо, недалеко есть какой-то парк и много деревьев, то что надо. Мой сын нас высадит среди деревьев и тут же заберет через два часа. Николай Александрович, я попрошу вас переодеться в более современную одежду, чтобы не привлекать внимание. Пройдемте в комнату. Я на свой глаз подобрал в магазине нашу универсальную одежду и специальные солнечные очки. Ваши характерные усы и бородка известны очень многим и без очков обязательно привлекут внимание, особенно в этом соборе. И некрепкие духом люди могут счесть ваше присутствие явлением царя Николая II и вызовут нездоровый интерес к вашей персоне. Вы пока переодевайтесь, а я схожу за сыном.
Я вышел из комнаты, сын уже подготавливал картину-заставку, которая должна появиться вместе с нами там, среди деревьев, сливаясь с местным пейзажем.
— Андрей, ни на секунду не оставляй его без внимания. Я не буду стоять с ним рядом, чтобы не напрягать его своим присутствием. Будем на связи. Я стану прогуливаться на улице. И сразу мне позвони, если кто будет к нему приставать с вопросами.
— Ок, — коротко ответил он.
Николай Александрович в новом облачении вышел из комнаты. Кроссовки, джинсы, рубашка и легкая ветровка пришлись впору.
— Николай Александрович, вы просто теперь наш человек. Пожалуйста, наденьте очки. — Я подал их ему. — Разрешите представить вам моего сына. Андрей. Он будет сопровождать нас отсюда. У нас все готово, можно выходить. Андрей, давай осмотримся, чтобы никого поблизости не было.
Мы осмотрели местность, гуляющих в парке в ближней обозримости не было.
— Открывай, — скомандовал я.
Андрей открыл переход, пахнуло свежестью леса.
— Идемте, Николай Александрович.
Мы вышли, оглянулись. Андрей махнул нам рукой и исчез.
— Теперь надо выйти на дорожку, собор и отсюда уже виден. Николай Александрович, мы войдем вместе в собор, а там вы уже дальше сами, только не снимайте очки, в них и в соборе будет хорошо все видно. Чтобы вас не стеснять, я поставлю свечки за здравие своих и потом выйду на улицу. В вашем распоряжении полтора часа, минут за пятнадцать до окончания времени я встану недалеко от вас, и надо будет возвращаться.
— Хорошо, я успею, — взволнованно произнес он.
Мы вышли на дорогу, ведущую в сторону собора.
— Смотри-ка, собор сияет, словно только что выстроенный, — удивленно сказал Николай Александрович. — Следите, стало быть, за Божьими храмами, реставрируете. Похвально. Как чисто кругом, аккуратно. Только, смотрю, народу нет.
Мы прошли через ворота железной ограды, Николай Александрович остановился у входа, трижды перекрестился и поклонился в пояс. Затем вошел и, не останавливаясь, знакомым ему путем, направился в правую дверь по царской лестнице. Поднявшись в верхний храм, вдруг остановился.
— Тут раньше красивые росписи на стенах были, а сейчас почему-то их нет.
— Сто лет прошло, может, не сохранились, — сказал я.
— Странно, в других церквях по двести-триста лет росписи на стенах сохраняются, а здесь и ста лет не продержались, — выразил сомнение Николай Александрович. — Как-никак собор к трехсотлетию дома Романовых построен был. Могли бы и постараться, спасти росписи.
— Свечи купить надо. Вам сколько, Николай Александрович?
Он на секунду задумался.
— Десять, если не затруднит.
Я оставил его и пошел искать свечи. Когда вернулся, он стоял у киота с иконой Феодоровской Божьей Матери и молился. Было видно, как подрагивали его плечи, он плакал и молился. Я не стал его беспокоить, подошел к подсвечнику и, прочитывая про себя свою укороченную молитву «Отче наш» для каждого из своих ближних родственников, зажигал свечу и ставил. Краем глаза поглядывал в сторону Николая Александровича, ожидая, пока он успокоится и начнет искать меня со свечками. Когда мои свечи закончились, я перекрестился и подошел к иконе «Воскресение Христа». Прочитал свою единственную молитву и попросил у Христа здоровья для себя и удачи в делах.
У центрального иконостаса стояли, похоже, туристы, и с интересом рассматривали иконы. Издалека было видно, что иконы свеженаписанные, и у меня интереса большого они не вызывали, пока я не заметил икону с изображением группы людей. Почувствовав некоторое волнение, я подошел поближе и обомлел: это была икона царских великомучеников, страстотерпцев последней династии Романовых, главный представитель которой сейчас молился здесь.
«Если он ее увидит — он сразу все поймет, и неприятных вопросов не избежать», — мелькнуло в голове. Я лихорадочно стал обдумывать вариации возможных ответов. Но что можно было придумать, если на иконе все изображены этого, настоящего возраста? Я посмотрел осторожно на Николая Александровича. Он снял очки. Не отрывая взора от иконы, неистово молился, непрерывно осеняя себя крестом. «Что ж, ему в его теперешнем положении есть о чем молиться, есть за кого молиться. Только не отмолить всего содеянного».
Я встал чуть сзади неподалеку от него и ждал того момента, когда он закончит молиться, чтобы сразу отвлечь его свечами и не оставить времени на разглядывание икон в иконостасе. Изредка крестился и оглядывал пространство храма. «Храм производит отличное впечатление — он высок, светел и красив», — вспомнил я запись из дневника Николая II в день освящения собора. «Светел из-за того, что стены не расписаны, белые. И святости не чувствуется, не намолен после молокозавода».
Николай Александрович опустился на колени. Немногочисленные туристы уже начали обращать внимание на него. Бабулька — местная церковная помощница, проходя мимо него, перекрестилась. «Ладно хоть запрещено фотографировать в храме. Кто-нибудь обязательно щелкнул бы его, а потом появилась бы сенсация: «Воскрешение и приход страстотерпца Николая II». Сумятица в умах была бы полнейшая ввиду полной похожести лица. А потом народу в храме было бы не протолкнуться, весь Питер был бы здесь». И что-то мне стало не по себе. Меня охватил такой мандраж, что хотелось побыстрее увести Николая Александровича отсюда. Я стал нетерпеливо, как конь, переступать с ноги на ногу.
— Устали? — вдруг услышал я сбоку от себя тихий голос. — Так вы присядьте на стульчик, вон там сбоку. А спутник ваш пусть помолится, видно, досталось ему, раз так истово молится. А то и сами рядом с ним встаньте на колени, ему спокойнее будет, не будет переживать, что на него одного внимание обращают.
Я обернулся. Рядом стоял священник и участливо смотрел на Николая Александровича.
— Я вас двоих сразу заприметил, — сказал священник, — у вас не праздное любопытство, а какое-то истинное желание быть здесь. И лицо у вашего спутника уж больно знакомое, как две капли на царя нашего последнего похож.
— Да, похож, поэтому просил его очки не снимать, чтобы сумятицу не вносить. Не послушался. Хочет быть похожим на Николая II, вернее, хотел быть похожим на него. Поэтому жена ушла, дети бросили. Сегодня у него последний день в этом образе, потому мы и пришли сюда, в последний храм династии Романовых. Молится он по-настоящему, все молитвы царевы знает. Вы, батюшка, уж простите нас, если что-то неправильно делаем. Нам недолго осталось, скоро на самолет, издалека мы.
— Бог простит, — несколько сердито сказал батюшка и отошел.
«Прости, Господи, лжесвидетельство мое в храме твоем. Правда здесь другая и очень горькая», — мысленно попросил я прощения.
Я глянул на часы: оставалось полчаса. «Еще свечи расставить надо. Пожалуй, надо поторопить Николая Александровича». Я подошел и встал рядом с ним. Он сразу заметил меня и поднял голову. У меня словно сердце оборвалось, столько боли было в этом взгляде.
— Николай Александрович, еще свечи надо успеть поставить.
— Да-да, — проговорил он, — я сейчас.
Он дочитал молитву, тяжело встал, взял у меня свечи. Подошел к подсвечнику и, читая молитвы, зажигал свечи и ставил за здравие своим: маме, Александре, Ольге, Татьяне, Марии, Анастасии, Алексею. Затем повернулся на большой иконостас, перекрестился.
— Я готов, можно возвращаться.
— Да, время на исходе, — стал торопить я Николая Александровича.
Мы вышли на улицу, повернулись, перекрестились и пошли в парк.
— Мне, может быть, показалось, — сказал он, — но икона какая-то другая.
— Вы правы, Николай Александрович, она действительно другая. Той иконы Феодоровской Божьей Матери нет, она не сохранилась. Была же революция. Временное правительство не смогло удержать власть и разбежалось. Пришедшие к власти рабочие, солдаты и крестьяне посчитали, что религия не нужна, и из собора сделали молокозавод, иконостас с иконами уничтожили, иконы растащили или сожгли, колокола все сбросили наземь и тоже куда-то дели.
— Этого не может быть! — крикнул Николай Александрович и добавил чуть тише: — Этого не могло быть.
— Это было, и было еще много чего страшного, Николай Александрович. Мы пришли.
Я огляделся, никого поблизости не было.
— Андрей! — крикнул я. — Открывай.
Андрей открыл переход, и мы вошли в комнату.
— Вы, Николай Александрович, сегодня были в восстановленном соборе. Реставрация самого собора началась в тысяча девятьсот девяносто втором году, отлили новые колокола — точные копии предыдущих, а реставрация икон продолжается до сих пор, благо сохранились архивные фотографии девятьсот четырнадцатого года. Завтра, если пожелаете, я могу показать архивные фотографии вашего периода, потом периода молокозавода.
— Да, желаю. Мне до сих пор не верится в то, что вы сказали. Молокозавод в соборе — какое святотатство!
— Пожалуйста, Николай Александрович, попробуйте успокоиться. Вам необходимо переодеться, времени осталось восемь минут.
— Да, да, я сейчас.


    Николай Александрович сидел вечером в своем кабинете за столом. На столе лежала нераскрытая книга. Взгляд его был угрюм.
— Разрешите, Николай Александрович? — произнес я.
Он очнулся.
— Да-да, я жду вас.
Я открыл переход. Он внимательно посмотрел на меня.
— Вы хотели показать мне фото вашего времени. Я готов.
— Прошу ко мне в гостиную, к большому монитору. Я так полагаю, мы сегодня никуда не пойдем?
— Нет, мне надо убедиться в правоте ваших слов. Я сегодня плохо спал и прошу извинить меня за столь сумрачный вид.
— Я понимаю, это тяжело осознать, но еще тяжелее будет видеть правоту моих слов. Я сделал подборку фотографий не только прошлого Феодоровского собора, но и полное уничтожение других, не менее значимых храмов в Москве и других городах.
— Уничтожение храмов? — Он побелел. — Да что же там творилось у вас? Показывайте.
Мы прошли в гостиную.
— Прошу, присаживайтесь в кресло к столику. Я приготовлю чай, кофе на ночь, думаю, будет излишним, вы и так плохо спали. А пока вашему вниманию Михайловский собор Ижевска в наши дни.
Я включил ролик и вышел на кухню. Заварил два чайничка с бергамотом и мелиссой, взял овсяное печенье, кипяток и принес в гостиную.
— Красивый собор, — произнес Николай Александрович, — и место хорошее, на пригорке — далеко, наверное, виден?
— Да, к городу подъезжаешь — издалека видно. Говорят, со звонницы даже другой город виден в хорошую погоду. Какой чай сначала налить: с бергамотом или мелиссой?
— А вот запах какой-то приятный, с него и начнем.
— Значит, с бергамотом. Свой выращиваем.
Я разлил чай по чашкам.
— К чаю печенье как пряники, очень вкусные.
Николай Александрович попробовал чай.
— Вкусный, не пробовал такого. Дадите семян? Тут небольшой огородик есть, можно посадить и пить. В Царском Селе большой огород разводили, всей семьей трудились, — вздохнул он. — Собор выглядит как новый, тоже надругались над ним?
— Если можно так назвать. В тысяча девятьсот пятнадцатом был освящен, а в тысяча девятьсот тридцать седьмом уничтожен до основания, и на его месте был разбит сквер, я через этот сквер на работу ходил. В две тысячи седьмом году вновь отстроен и освящен.
— Голова кругом идет, подумать только, сейчас у вас двадцать первый век.
— Продолжим?
— Да, вы говорили про Москву. Неужели и там бесчинство было сверх меры?
— Храм Христа Спасителя.
— Как посмели? — Николай Александрович вскочил. — Это же святыня всерусская, его строительство закончил мой отец, император Александр III.
— И тем не менее разрушен полностью в тридцать первом, а на этом месте построен огромный бассейн «Москва», и вновь построен и освящен в девяносто седьмом. Смотрите сами. Особенно примечательна фотография бассейна на фоне башен Московского Кремля, это как ориентир для вас. Вокруг, конечно, все изменилось, но башни Кремля незыблемы, хотя на них здесь большие красные рубиновые звезды. Теперь бассейна нет, а храм Христа Спасителя снова занял свое место.
— И для чего надо было историю пучить, чтоб снова вернуться к изначальному? — спросил Николай Александрович. — И во главе государства снова император?
— Нет, монархии нет. Есть президент России, правительство с председателем и Государственная Дума. Президент избирается на пяти-семилетний срок. А до этого во главе государства был генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза.
— Как-то витиевато, а Советский Союз — это что?
— Россия плюс еще четырнадцать союзных республик. На сегодняшний момент одна только Россия, а вокруг четырнадцать иностранных государств. И Киев теперь столица другого государства, находится в противостоянии к России под руководством Соединенных Штатов Америки.
Николай Александрович наклонил голову и исподлобья посмотрел на меня.
— Вы что тут, с ума посходили?
— Есть такое мнение, и Соединенные Штаты Америки, разделив нас, поодиночке прибирают к рукам то, что отвалилось от прежнего Союза.
— Они что, весь мир захватили?
— Пока нет, но считают себя ответственными за судьбы человеческие, а весь мир — сферой своего интереса. Сейчас почти в каждом государстве есть присутствие американцев: от компаний в сфере торговли или производства до откровенных консультантов в правительстве или около него. Многие руководители государств считают своим долгом выразить свое почтение президенту Соединенных Штатов.
— А Россия?
— Предпоследние руководители государства даже исполнили желание американцев разделить Союз на отдельные государства, а вот с последним вышел косяк. Упертый попался. Решил, что Россия — это самобытная держава и поклоняться никому не обязана. Теперь находимся в экономической блокаде, варимся в собственном соку, в окружении враждебных государств, ощетинившись самым современным оружием. Война, начавшаяся в тысяча девятьсот четырнадцатом, с некоторыми передышками, продолжается до сих пор.
— Покажите мне его.
— Пожалуйста.
Я включил первое попавшееся в сети заседание кабинета министров с участием президента Путина, где он зачитывал очередные рекомендации по экономическим вопросам.
— Вот наш президент и основной чиновничий аппарат вместе с премьер-министром.
— Странно, он ничем не выделяется среди остальных присутствующих.
— Табель о рангах и придворный этикет упразднили как вредные буржуазные пережитки в тысяча девятьсот семнадцатом. Нет до сих пор ни графов, ни князей, ни прочей дворянской атрибутики.
Николай Александрович несколько удивленно посмотрел на меня:
— А президент из какого сословия?
— Из глубинки народной — внук повара, сын солдата и рабочей, никакого серьезного родства в прошлом. Может быть, поэтому так цепко ухватился за Россию, одну и единственную родину. Имеет отменное здоровье, мастер спорта и пока не подхватил американский вирус, чем и раздражает Запад и некоторое внутренне окружение. Вирус очень стойкий, с зеленым шелестом, не чета гриппу.
— Ну, хорошо. Он и верховный главнокомандующий? Воинское звание имеет?
— Как и у вас, полковник запаса. От лейтенанта внешней разведки дослужился до подполковника Федеральной службы безопасности. Служебную политическую лестницу прошел от нижней до верхней ступени. Но по наследству должность не передаст. Такого права сейчас нет, нет, соответственно, и преемственности в делах. Каждый последующий гнет свою линию, поэтому у России кривобококосячное движение. До сих пор уровень развития экономики России сравнивают с тысяча девятьсот тринадцатым годом. Германия, побежденная в тысяча девятьсот восемнадцатом, лежавшая в руинах в тысяча девятьсот сорок пятом под сапогом российского солдата, имеет на порядок лучшую экономику, чем Россия. Парадокс?
— Нет, скорее продолжение закономерности, — задумчиво произнес Николай Александрович. — Европа всегда была сильна в экономике за счет развитого промышленного производства. И когда вы критически сравниваете нынешнюю экономику Германии и экономику России, я могу предположить, что производительные силы отстают, несмотря на демократическое правительство. Если мне говорили, что я камень преткновения, что монархия мешает развитию России, то что мешает сейчас вам?
— То же, что мешало и вам: бюрократизм, взяточничество, или, по-современному, коррупция, личные интересы групп депутатов и членов правительства. Но самая главная проблема при попытке строительства социализма была в уничтожении частной собственности как якобы самого главного корня всех проблем рабочих и крестьян. И добавился еще страх за финансы. Богатейшие люди России, получившие в личное пользование природные ресурсы страны, хранят «благосостояние» России на зарубежных счетах, развивая экономики других государств, дабы не повторилась экспроприация капиталов тысяча девятьсот семнадцатого года.
— Этим вы хотите сказать, что мне вовсе не следовало подписывать отречение от власти? — тихо спросил Николай Александрович.
— Это стало ясно только теперь, когда Россия заплатила за это десятками миллионов жизней и миллионами россиян, разлетевшихся по всему свету. И только сейчас понимаешь, как правильно поступил в свое время император Николай Первый, лично приказавший из пушек картечью расстрелять восставшие войска декабристов, не допустивший более кровопролитного продолжения их дела, но правильно оценивший мотивы их выступления против царизма и впоследствии сделавший шаги в развитии реформ, продиктованных их требованиями, требованиями нового времени.
— Я не мог поступить таким же образом, ситуация слишком усугубилась, картечью этот массовый бунт было не остановить. Хотя меня в большей степени обманули господа думские депутаты, преувеличив размер неповиновения в стране. Я не смог правильно оценить ситуацию, происходящую в Питере, находясь в ставке войск, чего требовала тяжелая ситуация на фронте. Извините, я ослышался или мне показалось: вы сказали, что Россия заплатила за мое отречение десятками миллионов жизней? Это правда?
— Да, и очень горькая правда. После того как большевики перехватили власть у Временного правительства, в России разгорелась кровопролитнейшая Гражданская война, коих не знала вся мировая история, затем был развернут «красный террор» и против контрреволюционеров, и против своих. Свою добычу взял и страшнейший голод. В конце тридцатых годов была «чистка» среди отличившегося в боях Гражданской войны командного состава и интеллигенции, благодаря чему к началу Второй мировой войны Россия подошла обескровленной настолько, что немецкие войска подошли к самой Москве. Армия и народное ополчение остановили врага ценой просто чудовищных потерь. Тяжелейшая война продолжалась четыре года. Только в одном окруженном немцами Питере во время блокады погибло около восьмисот тысяч человек. Я почему упоминаю здесь Вторую мировую войну? Запад не принял в свое лоно новую, революционную Россию, власть рабочих и крестьян. Лидеры западных стран вскормили и воспитали «коричневую чуму» двадцатого века — фашизм в Германии и приложили максимум усилий для того, чтобы это чудовище обратило свой взор на Россию. Они хотели уничтожить два порождения дьявола одной войной. Но Россия выстояла, фашизм был уничтожен, и цена этой победы вместе с истоками противостояния от тысяча девятьсот семнадцатого — почти сорок миллионов жизней. А если сюда добавить обычный рост населения за тридцать лет, то Россия недосчиталась семидесяти-восьмидесяти миллионов населения из-за одного вашего росчерка пера под отречением.
— Я вам не верю, — тихо произнес Николай Александрович, — этого не может быть.
— Да, в такие цифры трудно поверить. Даже у нас, в наше время, такие цифры не озвучивают лишний раз. И живы те, кто предал забвению миллионы жизней советских солдат, освободивших страны Западной Европы от фашизма, и кто в угоду американским интересам уступил российские военные базы в Европе объединенной антироссийской военной коалиции. Подумать только, американские танки в Европе. Советский Союз расчленили руками наших же руководителей. Разделяй и властвуй. Запад единым фронтом снова ополчился против нас во главе с заокеанским руководителем — Соединенными Штатами. И самое интересное, что опять нашли виновника всех российских бед в лице нашего действующего президента. Впереди перевыборы президента. Реальной альтернативы нет, только кучка горластых критиканов. И самое интересное: большевики, залившие себя по самые брови кровью своих же соотечественников сто лет назад, рвутся к власти. У президента снова дилемма: уступить и бросить страну в хаос очередной гражданской неразберихи в угоду Западу или применить власть, пока есть время, и уменьшить лишь критикующих лидеров до мелкого рабочего оппозиционного минимума. В девяностые годы Россия, спотыкаясь, прошла через экономическую разруху. Западные деятели уже делили территорию на лакомые куски и смогли-таки «откусить» Прибалтику, Украину, Грузию и значительно усилить свое влияние на некоторых бывших территориях Союза. Президенту сложнее, его время ограничено Конституцией. У вас было все: неограниченные время и власть, обширный полицейский аппарат, армия, личная гвардия и, наконец, наказ отца — императора Александра Третьего. Вы ведь помните, что он вам говорил?
— Вы забываетесь, сударь! — вдруг вскочил Николай Александрович. — Кто дал вам право так со мной разговаривать? Я прекрасно помню, что завещал мне император Александр Третий, но времена изменились. Революционное движение в России началось не в тысяча девятьсот семнадцатом, а гораздо раньше, и я об этом был прекрасно осведомлен. От рук революционеров погиб император Александр Второй еще в тысяча восемьсот восемьдесят первом году. Массовые революционные проявления прокатились по России в тысяча девятьсот пятом — седьмом годах. И это революционное движение совпало с последствиями экономического кризиса, с депрессией вплоть до девятого года. Мы предпринимали неимоверные усилия по выходу из кризиса и преодолению обнищания трудовых масс. И к четырнадцатому году Россия занимала лидирующие позиции в мире по производству зерна, чугуна. И эта война. Если бы не революционное разложение войск и революционные беспорядки в Петербурге и Москве, Россия победила бы в этой войне. И этому были серьезные предпосылки. Я поэтому принял командование армией на себя, потому что видел эту перспективу. Закончив войну, я бы предотвратил этот революционный взрыв, который в большей степени готовили оппозиционные депутаты Государственной Думы, не без вмешательства некоторых влиятельных английских кругов, которые, судя по вашему рассказу, я теперь это понимаю, спровоцировали и Первую мировую войну, чтобы ослабить влияние Германии и России в Европе, столкнув нас в междоусобной войне. Я не успел. И в то же время я совсем не ожидал, что меня не поддержат командующие армиями, когда встал вопрос о доверии мне. Они все, как один, поддержали требование депутатов, чтобы я подписал отречение. Я же не мог поднять свою личную гвардию и арестовать моих генералов вместе с этими обманщиками-депутатами. Они были в большинстве.
— Напротив, — вмешался я, — адмирал Колчак не поддержал командующих армиями, и его реакцию от вас, скорее всего, утаили. И впоследствии, когда Керенский предлагал ему пост военного министра, Колчак запросил жесткие полномочия для армии, но получил отказ. Примени эти жесткие полномочия Колчак тогда, Россию бы не постигла такая страшная участь.
— Этого уже не узнать. Единственное, что я сейчас понимаю, что мне нет прощения даже в таком далеком будущем, которое сейчас у вас. У меня сердце кровью обливается от осознания того, какие беды обрушились на Россию из-за моего малодушия.
— Неисчислимые, — подтвердил я, — и, несмотря ни на что, Россия стоит, Россия крепнет, ищет и находит союзников. Вы ведь еще не видели современную Россию. Могу предложить прогулку по Невскому проспекту Петербурга, по Дворцовой площади в ближайший же ваш вечер. Конечно, такая прогулка не даст полного представления о стране, но зато по гуляющим людям можно определить атмосферу, в которой находится Россия. Можно посмотреть по телевизору праздник Военно-морского флота России — весьма впечатляющее зрелище. Можно судить о морском вооружении и возможностях промышленности страны.
— Мне впору застрелиться после всего того, что я узнал. Вы думаете, что если бы я не подписал отречение и смог арестовать этих депутатов, найти сторонников, которые бы поддержали меня в этот трудный час, сменить командование армиями, успокоить войска, то все было бы иначе?
— Во всяком случае, это все было вашей прямой обязанностью как императора всероссийского, как помазанника Божьего. Здесь, в ваших действиях, вы были ответственны перед огромной державой, перед народом, перед Богом, наконец, перед отцом вашим. Император Александр Третий напутствовал вас словами: «Охраняй самодержавие, памятуя притом, что ты несешь ответственность за судьбу твоих подданных перед Престолом Всевышнего. Вера в Бога и святость твоего царского долга да будет для тебя основой твоей жизни».
— Все равно ничего уже не изменить, проводите меня обратно, я устал. Вы взяли на себя непосильную ношу — судить меня, императора. Но я прав в одном: я не пролил кровь многих сотен тысяч моих соотечественников, и не моя вина в том, что натворили после меня господа из Временного правительства и далее предводители рабочих и крестьян. Я уступил власть моему брату Михаилу, чтобы больше не быть источником всех бед, в коих обвиняли меня, но меня обманули. Произошел государственный переворот, можно сказать, обычное дело для России. Хорошо, что сразу не убили. Надеюсь, наши злоключения на этом кончатся и нас выпустят в Англию?
— Об этом я ничего вам сказать не могу, — уклончиво ответил я, — время покажет.
— Тогда отпустите меня, и прошу, больше не тревожьте. Я приму все, что уготовано мне судьбой. Жаль только семью, за мои грехи страдают вместе со мной.


Эпилог
     Петр Первый стоял у карты Советского Союза, когда я ввел в свою гостиную Сталина. Он быстро взглянул на него и весело произнес, тыча мундштуком трубки в карту.
— Я смотрю, у тебя большое хозяйство стало, я о таких границах и не мечтал. Стало быть, власть рабочих и крестьян не слишком утопическая идея?
— Да, страна огромная, и управлять такой непросто. — Сталин был вынужден сразу ответить на поставленный вопрос, без щепетильной процедуры знакомства.
— Какой чин имеешь? — спросил Петр Первый, подходя поближе, указывая мундштуком трубки уже на погоны Сталина.
— Генералиссимус Советского Союза, председатель Совета Министров СССР, — с нескрываемым любопытством и полуулыбкой ответил Сталин.
— Мудрено что-то. Вестник говорил, что в стране правят крестьяне и рабочие — стало быть, ты крестьянский царь?
— У нас нет аппарата буржуазно-помещичьей власти. У нас свой, рабоче-крестьянский аппарат, и названия руководителей власти ближе и понятнее простым людям, и председатель Совета Министров — высшая должность в Советском Союзе.
— И, стало быть, все, что завоевано при мне и после меня, сохраняешь?
— После революции даже приумножили за счет вхождения в состав Советского Союза четырнадцати республик из числа прибалтийских и восточных государств, а после Великой Отечественной часть Пруссии аннексировали со старым городом Кенигсбергом и близлежащими селениями, Курильские острова после победы над Японией.
— Я и смотрю, — воскликнул Петр Первый с некоторым воодушевлением, — Россия и на берегах Черного и Азовского морей прочно обосновалась, ближе к Европе. Молодцы, продолжили мое дело, не бросили. Вестник такие корабли показывал — аж дух захватывает. Один такой против всей английской эскадры может устоять, на их пушечный выстрел к себе не подпустит.
— К сожалению, у противника сейчас такие же мощные корабли имеются, и пока сталкиваться в ближнем бою не приходилось, — несколько остудил пыл Петра Сталин. — Военное соперничество продолжается по всем направлениям, и приходится на это тратить большие ресурсы и дополнительно восстанавливать хозяйство, порушенное страшной войной.
Я, наверное, поторопился, когда ввел в гостиную Николая II. Петр Первый недобро взглянул на Николая и быстро подошел к нему.
— Как ты, — Петр приблизил свои страшно выпученные глаза вплотную к лицу Николая II, — батюшка-царь, помазанник Божий, так скоро отказался от детей своих? Как ты бросил перед лицом врага нашего заклятого во все времена своих подданных? Первым же прохвостам по их требованию отдал власть, Богом тебе данную? Династию Романовых, мной из крови выпестованную, предал. Как говорят твои же адъютанты: «Отрекся от престола, словно эскадрон сдал». Как?! Вот, посмотри на этого крестьянского царя, — Петр яростно ткнул пальцем в сторону Сталина, — он для укрепления своей власти сотни тысяч на плаху послал, каленым железом выжигал инакомыслие — и что? Стоит Россия, прибывает землями, морями, флотом. Я сына своего не пожалел, на смерть отправил, чтобы крепла Россия, стряхнула свою дремучесть, потеснила Европу своей статью, морды жадные европейские побила, уму-разуму научилась. Какие полки создал, какие корабли строил, город великий, а ты все это разом и просрал? Царица твоя с мужиком дремучим государевой службой занималась, а ты в это время дрова пилил, книжки читал, прогулки на свежем воздухе совершал? В войну решил поиграть с немцами, дядюшку своего бестолкового воеводой назначил, без опыта на вышколенную в веках прусскую армию направил. По зубам получили — сразу корону в сторону и под бабскую юбку хотел спрятаться?
— Тогда другая ситуация была, — попытался вставить слово побледневший Николай II.
— Ты — ситуация! — ткнув в его грудь пальцем, крикнул Петр. — Ты должен создавать ситуацию, а ежели кто поперек встанет — на дыбу, чтобы видели, чтоб чувствовали власть и силу.
Николай II отшатнулся от Петра и выдавил:
— Я вам не верю, что вы царь Петр. Вестник, верните меня обратно, я не желаю слушать все это.
— Не желаешь?! — вскричал Петр Первый. — Не веришь?! А ну-ка, вестник, свози нас с ним в мой Санкт-Петербург. Пусть полюбуется на мой строящийся новый город. Только туда, чтобы он точно узнал это место, сравнивая со своим. Ну так как, царь-самодержец, царь всея Руси? Или опять спрячешься от действительности? Не боись, я не собираюсь тебе там судилище устраивать с мордобитием, а следовало бы. Признаешь меня, настоящего царя Петра, и поймешь, что у меня есть полное право осудить твой поступок. Не поступок, а страшное преступление перед матушкой Россией. Ну что? Идешь? Тебя не возьмем, — Петр посмотрел на Сталина, — у нас там родственная беседа будет.
— У памятника Петру Первому их надо высадить, — в наушник подсказал мне Андрей, — его-то уж точно царь Николай узнает. Недалеко и Зимний дворец, резиденция его. Петр Первый, конечно, возмутится, но не будет у него желания Николая на дыбу к себе затащить.
— Давай, только летом и ранним утром, чтобы никого не было рядом, прямо у стены памятника, — прошептал я в ответ. — Петр Алексеевич, предлагаю высадиться у вашего памятника на коне. Николай Александрович его хорошо знает, да и вы там были. Разница лет в семьдесят от вашего времени, но зато удостовериться в действительности можно на все сто.
Петр Первый зыркнул на меня, сердито выдохнул:
— Ладно, веди.
— Сейчас сын найдет подходящий момент и известит.
— Хорошо. Вот, знакомься. — Петр Первый обратил внимание Николая на Сталина, который с нескрываемым любопытством смотрел на них со стороны. — Крестьянский царь, из гущи народной. Его не учили тридцать лет, как страной править и народом. А посмотри ж, какую страну держит. Вон, от Европы до самого Дальнего Востока протянулась Россия, азиатскими народами прибыла. Велика страна. Ты не смог немцев удержать, корону сбросил, а они тогда удержали страну от ворогов и во вторую войну, еще страшнее, разбили наголову. Мы здесь родились, нам и хранить ее надо всеми силами, до последнего дыхания. И какова бы ни была цена, Россия должна выстоять, Россия должна быть свободной и сильной. А сильной России нужен сильный, крепкий, волевой хозяин.
Петр Первый подошел к Сталину и крепко обнял его.
— Я поднял Россию из тьмы и забвения, ты ее превознес в ряд великих государств. Мы с тобой великие государи, и Россия нас никогда не забудет, остальные уйдут в небытие. Ну, что там, вестник, скоро ко мне, в мой город?
— Да, я сейчас провожу товарища Сталина в его время и через мгновение вернусь. Прошу, Иосиф Виссарионович.
Мы вышли через дверь и сразу вошли в кабинет Сталина.
— Голова кругом идет, — сказал Сталин, как только я прикрыл за нами дверь. — Я думал, он его разорвет сейчас. Никогда не видел такого гнева, сам струхнул. Это правда, настоящий Петр Первый?
— Самый что ни на есть. Я тоже переволновался не на шутку, никто не остановил бы его. Силища в нем неимоверная, а в таком гневе — страшная. И полицию на помощь не призовешь.
— Какую полицию?
— Это еще один вывих нашего времени, вместо милиции — полиция. Возврат к истокам российским. Я оставлю вас, Иосиф Виссарионович. Мне надо до конца довести их встречу.
— И для чего тебе это надо? Все же улеглось и быльем поросло.
— Не совсем. Кому-то надо историю немного подправить, себе в заслуги приписать. Вот и из царя Николая Второго великомученика-страстотерпца сотворили, совершенно забыв, как он на произвол судьбы страну бросил в тяжелейший момент, отстранился от Богом данных обязательств. А если бы занимался должным образом царскими делами, следил бы за порядком в стране, глядишь, и не было бы этого революционного бунта, вас бы не было, войны бы этой страшной не было и Россия стояла наравне с европейскими державами.
— История не терпит сослагательного наклонения, — медленно и веско произнес Сталин. — Все, что произошло, то произошло. Тебя там ждут.
— До свидания, — быстро сказал я и вышел.
— Что, тоже не верит? — спросил Петр Первый.
— Мы о другом перемолвились. Надеюсь, и для вас выход готов?
— Да, — подтвердил Андрей в наушнике. — На выходе никого, плюс четырнадцать, слабый ветерок. Прокрутил время вперед на час, никого не будет.
— Хорошо, теперь наш выход, год одна тысяча семьсот восемьдесят третий от Рождества Христова, город Санкт-Петербург, Сенатская площадь. Прошу за мной.
Я открыл ту же дверь и подошел к проему, вышел на мостовую. Петр Первый подошел к двери и оглянулся на Николая.
— Хочешь истины? Тогда иди за мной и удостоверяйся.
Он вышел на мостовую и глубоко вздохнул.
— У меня все-таки дышится легче, ветер с Невы, простор.
Петр Первый оглянулся назад, увидел памятник.
— Стоишь, а того не ведаешь, что предали тебя. И кто — родственник в седьмом колене предал. И кто — царь всея Руси, самодержец, император голову склонил перед первым попавшимся прохвостом.
Он увидел застывшего в оцепенении в проеме перехода Николая.
— Что встал? Выходи, полюбуйся на нас обоих с конем, засвидетельствуй реальность. Или снова боишься обидеть кого-нибудь своим поступком? Вот он я и вот он — в бронзе на века.
Николай II в нерешительности опустил осторожно ногу на камень мостовой и попробовал его устойчивость, потом вышел, перекрестился, шепча молитву.
Петр Первый громогласно захохотал:
— Трус, во всем трус! Смелее, здесь нет твоего двора, никто из твоих не услышит моего отеческого внушения.
Николай II обернулся и застыл от удивления. Он посмотрел на памятник, на здание Адмиралтейства, оглядел еще не законченную площадь.
— А там, за Адмиралтейством?.. — Он нерешительно замолчал.
— Зимний дворец — ваша будущая резиденция и Эрмитаж, — подтвердил я. — Можем пройти, глянуть.
— Некогда мне экскурсии здесь гулять, — оборвал нас Петр Первый, — потом покажешь ему. А сейчас оставь нас, мы поговорим по-родственному.
Я отошел подальше от них и изредка взглядывал в их сторону, чтоб хоть предположить, о чем будет их разговор. Но Андрей переключил трансляцию разговора на меня, избавив меня от терзающего любопытства.
— Ты опозорил всю нашу династию, ты несмываемый позор России, — сдавленно шептал Петр Первый, вплотную подойдя к Николаю — боясь, наверное, чтобы никто не услышал. — Ты не заметил подхалимов-лжецов в своем окружении, коих всегда полно вокруг царя, ты не интересовался государственной службой с тем рвением, коим должно интересоваться государю великой державы, а когда наступил критический момент, ты побоялся замарать руки в крови проходимцев и наглецов — может быть, сотен, может быть, тысяч отрубленных голов. Крестьянский царь Сталин, как читал мне вестник, погубил сотни тысяч виновных и невиновных, только чтобы удержаться у власти и спасти страну от развала и внешних врагов. Он — мясник. Даже царь Иван Грозный открестился бы от него как от проказы при таких великих злодеяниях против собственного народа. Меня ругают за то, что я этот город на костях построил. Но стоит город-красавец на Неве, четвертый век уже стоит, великую войну пережил, не дрогнул, не сдался. А ты предал такой народ, такую страну бросил немцам на растерзание, Сталину на издевательства, русскую знать на уничтожение. Но Сталин, хоть и страшной ценой, сплотил Россию, укрепил государство, вывел в ряд великих держав. И в этом его великая заслуга. Но его, строителя, предали анафеме, тебя же за предательство четвертовать надо, а они возвели в сан святых.
Николай II на последней фразе отшатнулся от Петра. Петр осекся, посмотрел на меня.
— Да, — громко продолжил Петр Первый, — за предательство — в святые. Вот уж прав вестник, умом Россию не понять.
— Это не его слова, — буркнул Николай II, — это поэт Тютчев сказал.
— Ну как же. Все книжки перечитал? Что сказал Тютчев этот, ты знаешь. А то, что государственную службу нести как следует надобно, ты не думал? На самотек все пустил, окружению своему доверился? Ситуацию проморгал? А вот Сталин перехватил эту ситуацию, обманщиков твоих разогнал, страну на дыбы поднял, сохранил и укрепил. И я ему за это благодарен, не пошло дело всей моей жизни прахом. Даром что мужик, а верховную государственную службу строго бдит, во все стороны жизни государства вникает и противников своих с пути сметает во славу и процветание Отечества. Все, ни слушать, ни видеть тебя не желаю. Вестник, разведи нас по нашим векам, ведь изменить все равно уже ничего нельзя. А следовало бы тебе отеческое внушение сделать перед отречением твоим, чтобы восстал против врагов своих, попытался вернуть пошатнувшуюся власть. И если бы тебя убили тогда, не было бы на тебе этого великого позора.
Петр Первый резко отвернулся от Николая, пошел в сторону Невы, всмотрелся в противоположный берег, потом обернулся и крикнул:
— И несмотря на происки всех врагов, стоит Россия и стоять будет во все времена!