Бархатный плащ

Один мой старый приятель Роцинский Вадим, целый ряд лет предававшийся невыразимой тоске, неожиданно расквитался со своим постылым одиночеством совершенно неожиданным образом.
А, надо сказать, что служит он в кукольном театре.


— И вот ведь что странно, — сказал он мне однажды вечером, когда мы сидели в маленьком буфете за кулисами, — чем больше кукол вокруг, тем сильнее чувствуешь, как мало на свете существ, которые по-настоящему понимают.

Я тогда подумал, что он шутит. Но Вадим говорил совершенно серьёзно. Перед нами лежала кукла старого короля — с бархатным плащом, золотой короной и лицом, на котором была вырезана весьма убедительная печаль.

— Посмотри на него, — продолжал Вадим. — У него есть двор, подданные, даже шут. Но ведь всё это — лишь нитки. А значит, его одиночество глубже нашего.

Я возразил, что у короля, по крайней мере, есть зрители. Но Вадим покачал головой.

— Зрители — это не собеседники. Они смотрят, но не разговаривают. Так же, как мы иногда смотрим на звёзды.

Он помолчал и вдруг добавил:
— Я начал разговаривать с куклами.

Сказано это было таким тоном, будто речь шла о совершенно естественном занятии, вроде утренней гимнастики.

— Не подумай ничего дурного, — сказал он поспешно. — Я не воображаю, что они отвечают. Я просто… даю им возможность быть услышанными.

Мы сидели в полумраке. За сценой тихо покачивались на крючках десятки персонажей: разбойники, принцессы, звери, мудрецы и один особенно недовольный на вид дракон.

И тогда Вадим стал развивать свою странную теорию.

— Одиночество, — сказал он, — это не отсутствие других существ. Это отсутствие нитей.

— Нитей?

— Да. Видимых или невидимых. У людей — это слова, воспоминания, привязанности. У птиц — перелёты. У муравьёв — запахи тропинок. А у кукол — настоящие нитки.

Он поднял короля за крестовину и слегка пошевелил его рукой.

— Пока нитка натянута — он живёт. Но стоит её отпустить — и всё. Полная тишина.

После этого он сделал паузу, которая длилась дольше, чем требовалось для обычной мысли.

— И знаешь, что я понял? — тихо сказал Вадим. — Самые одинокие существа на земле — это те, у кого нитки есть, но никто ими не движет.

В тот вечер он рассказал, что каждую ночь остаётся в театре чуть дольше остальных. Садится на край сцены и устраивает для кукол маленькие беседы.
Он ставит рядом лягушку, старого философа и того самого короля. Иногда добавляет козу или пирата — в зависимости от настроения.

— И что же вы обсуждаете? — спросил я.

— Всё, что обсуждают живые, — сказал Вадим. — Погоду, смысл существования, судьбу королевств, цену капусты.

— Но они же молчат.

— Разумеется. Но молчание — это тоже форма разговора. Особенно среди кукол.

Тут он произнёс одну мысль, которая, признаться, заставила меня вздрогнуть.

— Я заметил, что когда долго сидишь рядом с куклой, её выражение лица немного меняется.

— Это освещение, — сказал я.

— Возможно, — ответил он. — Но одиночество тоже меняет освещение.

Он стал рассуждать дальше, и его размышления становились всё шире — словно круги на воде.

— Посмотри на животных. Волк воет не потому, что ему холодно. Он проверяет, есть ли ещё волки.
— А люди?
— Люди пишут письма, стихи, романы. Это тот же вой, только более сложный.

Он осторожно поставил короля обратно на стол.

— А куклы… — сказал он. — Куклы, вероятно, мечтают хотя бы раз в жизни быть одинокими по-настоящему.

— Как это?

— Очень просто. Без зрителей. Без ниток. Без роли.

Мы долго молчали.

Потом Вадим вдруг оживился и сказал:

— Но знаешь, что самое удивительное? Я больше не чувствую той тоски, что раньше.

— Почему?

Он задумался.

— Наверное потому, что одиночество — это не когда вокруг никого нет.
Это когда ты уверен, что никто не ждёт твоего движения.

Он снова взял короля и слегка наклонил его.

— А теперь, — сказал Вадим, — по крайней мере несколько десятков существ ждут, когда я дёрну за нитку.