Глава 5. Забудь-Трава

Брюхо кузнеца завело такую тоскливую песнь, что даже свистульки в лесу примолкли из уважения к чужому горю. Голод не просто постучался — он выломал дверь в сознание и уселся там полновластным хозяином. Гора покосился на Путало, прикидывая, много ли на том навару выйдет, ежели в котелке сварить. Дух, почуяв недоброе, съёжился и прикинулся ветошью.

— Эх, сейчас бы щец наваристых, чтоб ложка стояла, да краюху хлеба, тёплую, с хрустом... — простонал кузнец. — У тебя там хоть семечка не завалялась? — просипел кузнец, обращаясь к духу. — Или, может, ты умеешь съедобные вещи из воздуха делать? Хотя бы корочку завалящую?
— Я Путало, а не Скатерть-Самобранка! — обиженно фыркнул дух.

Криволесье закончилось так же внезапно, как и началось. Выплюнуло Гору с Путалом на плече на ровный берег и снова сомкнуло за спиной свои чудные ветви. Дорога неожиданно уперлась в реку. Но вместо воды в русле колыхалось густое изумрудное марево. Забудь-трава шевелилась, переплетаясь стеблями, точно змеиное гнездо на весеннем солнышке. Каждая травинка тянулась вверх, пытаясь ухватить проходящего за пятку и утащить в бездну сладкого беспамятства.

Через реку перекинулся один-единственный мост. Костяной, узкий, выгнувшийся дугой, он походил на позвоночник давно издохшего кита-рыбы, выброшенного на этот странный берег. А у начала моста, опершись на весло, торчащее из земли, точно копье, застыл человек.

Вернее, нечто, напоминающее человека. Высокий, сухой, как осенний камыш, одетый в серый холщовый балахон. Лица под капюшоном почти не видать, только борода седая, как речной туман, спадала до самой груди. Он не шевелился, не дышал — просто стоял, часть этого пейзажа, древний, как сам остров. В руке он держал простую глиняную чашу.

Гора подошёл ближе. Желудок его, учуяв пар, поднимавшийся от чаши, забился в радостной конвульсии. Похлёбка! Горячая похлёбка! Или хотя бы кисель овсяный!

Кузнец сглотнул вязкую слюну. Нос уловил дивный аромат. Не тиной пахло от перевозчика, а... свежими расстегаями с рыбой. И пар от него шёл, точно от только что снятой с огня каши.

Мужик молча протянул ему чашу. Гора заглянул внутрь. Там плескался мутноватый отвар, пахнущий той самой травой и ещё чем-то — покоем, тишиной и полным отсутствием забот. Мозг, ошалевший от нехватки щей, немедленно представил, как он макает в эту чашу краюху хлеба. Которой нет.

Перевозчик не задавал вопросов. Он просто ждал. Его глаза из-под капюшона смотрели не на Гору, а сквозь него, в самую душу. И кузнец вдруг понял, что это не еда. Это лекарство. Или яд.

«Выпей, — шелестел сладкий запах, — и станет легче. Боль уйдёт. Та, что камнем на сердце лежит. Та, что ночами спать не даёт. Та, что тяжелее любого молота».
Гора замер. Он знал, о какой боли речь.

Воспоминание нахлынуло не просясь. Кузница. Запах угля, раскалённого металла и пота. Он, Гора, молодой, сильный, гордый, как петух на заборе. И отец, Горазд. Уже старый, с руками, которые начинали дрожать, но глазами, в которых ещё горел огонь великого мастера. Отец тогда ковал серебряную птицу — свадебный подарок для дочки старосты. Тонкая работа, почти ювелирная. И рука его дрогнула. Маленькое крыло погнулось не так.

— Помоги, сын, — тихо попросил Горазд, откладывая щипцы. — Глаз уже не тот, и рука не слушается. Вместе доделаем.
А Гора, вместо того чтобы помочь, фыркнул. Гордыня, глупая и злая, ударила в голову, как хмельная брага. Ему хотелось доказать, что он лучше, сильнее, что время отца прошло.
— Отдохни, отец, — бросил он, не глядя на него. — Твоё время ковать железо вышло. Теперь я тут мастер.
Он никогда не забудет, как потемнели глаза отца. Не от злости — от боли. Словно что-то внутри него сломалось. Горазд ничего не ответил. Просто кивнул, отложил испорченную птицу и вышел из кузницы. А через неделю его не стало. Тихо ушёл во сне. И те жестокие слова остались последним, что отец от него услышал.

Память эта сидела в нём, как заноза в сердце, которую не вытащить. Она не давала спать, она превращала вкус мёда в горечь, она заставляла его руки сжиматься в кулаки до боли. Сколько раз он просыпался в холодном поту, снова и снова видя перед собой лицо отца в тот последний день.

И вот теперь ему предлагали забвение. Один глоток — и нет больше вины. Нет дрожащих отцовских рук. Нет серебряной птицы, которую он потом нашёл и похоронил вместе с отцом, как символ своего стыда. Душа станет гладкой, как речной голыш. Легко. Пусто.

Голод скручивал нутро. Слабость туманила разум. Так просто. Просто выпить и забыть. Стать другим человеком, который не носит в себе этого яда. Он посмотрел в чашу, на своё отражение в мутной жидкости. Лицо уставшего мужика с виноватыми глазами. Если он выпьет, чьё лицо там останется?

— Нет, — прохрипел Гора, и голос его прозвучал чужим и скрипучим. Он поднял глаза на молчаливого перевозчика. — Эта боль — она моя. Она всё, что от отца осталось. Забрать её, значит, снова его предать.

Он осторожно, двумя пальцами, отодвинул протянутую чашу: - Я лучше буду голодным зверем выть, чем сытым бревном по жизни катиться.

Перевозчик не изменился в лице. Он просто смотрел. А потом медленно, почти незаметно, кивнул и сделал шаг в сторону, освобождая проход Горе.