Шрам

Через секунду он умрёт.


Он – сын того рыцаря, что был милосерден к побеждённым.

 Когда-то, задолго до его рождения, отец, как рассказывала мать,  перевязал раненого мавританского мальчика. Мальчик бросил камень в кастильского солдата, и тот рассёк ему руку саблей.


— Зачем ты помогаешь врагу? — спросил некто, подошедший с крестом.
— Он не враг. Он ребёнок, — ответил рыцарь.
— Его отец сражался против тебя сегодня утром.
— Его отец мёртв. Я видел. Теперь этот мальчик — сирота. Если я не перевяжу ему рану, он умрёт к утру. Какая мне польза от мёртвого мальчика? Господь не спросит, какой он веры. Господь спросит, почему ты прошёл мимо.

Некто молчал.

Рыцарь перевязал рану, дал мальчику хлеба и сказал на ломаном арабском:
— Иди к своим. Скажи им: этот рыцарь не убивает детей. Но если они снова поднимут меч — он будет убивать взрослых. Выбирайте.

Мальчик ушёл. Через три дня мавры Толедо сдались без боя. Говорили, что сын эмира, которому тот самый мальчик рассказал о доброте кастильца, убедил отца не драться до последнего.

Рыцарь не искал славы. Он просто перевязал рану. Потому что умел.


Рыцарь был наёмником. Воевал то за христиан, то за мусульман, а когда завоевал Валенсию, то там мирно ужились и христиане, и мусульмане.


Рыцарь умел любить свою женщину. Она родила ему двух дочерей, а сын ... сын родился в плену. Не уберёг.

Король отпустил через годы жену и дочерей, но сына оставил заложником. И теперь, подросший, он воевал за врага отца.


И вот сейчас горло его сына сжимала рука мавра. Рука со страшным шрамом.

Всё.
***

А рыцарь умрёт через два года от отравленной стрелы – тоски.

Его любимая ещё два года будет защищать Валенсию. А потом, чтобы вывести христиан из города, облачит мумифицированные останки дорогого мертвеца, закрепит их на спине коня и сама пойдёт рядом.
 
В «Песне о моём Сиде» не упоминаются эти эпизоды. Поэты любят битвы, а не бинты. Но в арабских хрониках есть строка: «Он был жесток в бою и добр после. Мы уважали его за это».

Даже мёртвый  рыцарь творил добро.