Как Коровьев сочинил гимн СССР

Кое-что о "советских регентах" и хоровом пении

*"Регенты-певуны" Страны Советов
ОДНА ИЗ САМЫХ БЕЗОБИДНЫХ ПРОДЕЛОК НЕЧИСТОЙ СИЛЫ – сцена в Городском зрелищном филиале (глава «Беспокойный день»), сотрудники которого по злой воле «старого регента-певуна» Коровьева тянут в унисон «Славное море, священный Байкал» и не могут остановиться.

То, что писатель высмеивает болезненное поветрие первых десятилетий Советской власти – массовую «кружковщину», это понятно. Но почему среди всевозможных «кружковых» направлений Булгаков выбрал именно хоровое пение? Некоторые исследователи считают, что здесь следует искать намёк на «единообразие» мыслей и устремлений сталинского тоталитарного государства, которое превращает всех людей в не отличимые друг от друга винтики и заставляет их петь хором одну песню.
 
С этим трудно спорить. Но копать надо поглубже. Тема хорового пения у Булгакова возникает всё-таки в контексте романной линии, связанной с богоборчеством в Советском государстве. Не зря же Коровьев то и дело подчёркивает свою мнимую «прошлую профессию» (регент - дирижёр церковного хора). Как мы помним, сотрудников Городского зрелищного филиала обучал – и довольно успешно – «старый регент-певун» Коровьев. До сих пор никто из булгаковедов, насколько мне известно, не обращал особого внимания на эту самоаттестацию булгаковского персонажа. Ну, приплетён этот самый регент писателем для большего комизма. Смешно же: нечистая сила с церковным прошлым! И вообще нелепо звучит: регент – руководитель самодеятельного кружка!

Однако всё не так просто. Начнём с того, что новая власть, борясь с «религиозными предрассудками», пыталась перекроить, как говорится, старые песни на свой лад. Так появляется «красная Пасха», «комсомольские крестины» и другие переиначенные церковные обряды. Не отстают и церковные идеологи. Возникает баптистский «христомол», а Христос оказывается «первым борцом за дело коммунизма».

 Звеном в этой цепи становится и хоровое пение. Традиционная русская церковная хоровая традиция должна была уступить место новым, революционным формам. Как пишет И.Лозовая в исследовании русского церковного пения:

«Насильственное разрушение после 1917 г. церковно-певческой культуры привело к кризису церковной музыки и связанного с ней направления в музыкознании. Часть русских композиторов продолжала писать церковные сочинения за рубежом... Не прекратилась работа в области церковной композиции оставшихся в России П. Г. Чеснокова, Н. С. Голованова, имевшая нелегальный характер».

Исследователь В. Максимков, впрочем, видит в такой ситуации большой плюс. Он уверен, что борьба против церковного песнопения привела к расцвету хоровой массовой культуры:

«После революции хоровая культура получила огромные возможности для своего развития. Уже в 20-х годах начинается массовое движение к хоровой самодеятельности, поддержанное государством. Хоровые коллективы предприятий, учреждений, колхозов, учебных заведений участвуют в олимпиадах, смотрах, охватывающих огромные массы любителей хорового пения…
Руководителями лучших самодеятельных хоров были, как правило, преподаватели консерваторий или музыкальных училищ. Самодеятельное искусство развивалось в тесном содружестве с профессиональным. Это общение было взаимно плодотворным. Самодеятельные хоры становились профессиональными (хор им. Пятницкого, Северный народный хор), а профессиональные получали приток лучших кадров из самодеятельности. Успехи советской хоровой культуры несомненны. Как и в XIX в., звучание наших хоров вызывало восхищение не только любителей, но и крупнейших музыкантов в нашей стране и за рубежом. Достаточно вспомнить отзывы в печати на зарубежные гастроли наших профессиональных коллективов, победы самодеятельных хоров на различных конкурсах».

СТОП-СТОП! К ПРЕПОДАВАТЕЛЯМ ХОРОВОГО ПЕНИЯ следует присмотреться. Они нас должны заинтересовать особо. Ведь продвижением хорового пения в советские массы как раз и занимались в значительной части именно... бывшие церковные регенты! И если поддержать тезис о том, что в эпизоде с массовым пением в главе "Беспокойные визитёры" подразумевается идеологическое советское пение "под одну дуду", то "церковное" прошлое Коровьева можно рассматривать в том числе как неприкрытый издевательский намёк на «главного регента страны». Не подумайте, что я намекаю на Сталина.

Вот отрывок из беседы с петербургским музыковедом Александром Белоненко: " Мало кто знает, Александр Васильевич Александров был последним регентом храма Христа Спасителя. Он из Петербурга, он пел в хоре Фатеева в Казанском соборе, учился в капелле. Сталин, прошедший школу семинарии, любил хор, хоровое пение и ансамбль РККА на развалинах церкви, церковного культуропения. Но парадокс заключается в том, что эта культура перешла вот в этот знаменитый хор. Там был феноменальный хор поначалу, двести мужских голосов отборнейших. В мире такого не было. Это был в своем роде уникальнейший ансамбль".

Да, Александров в 1900 году окончил регентские классы Придворной певческой капеллы, служил дирижёром церковного хора в Бологом, Твери, окончил Московскую консерваторию, был режиссёром, дирижёром, хормейстером, даже певцом. Регентом храма Христа Спасителя Александр Васильевич стал уже при Советах (1918-1922). Эту должность предложил ему лично патриарх Московский и всея Руси Тихон в 1918 году, то есть фактически Александров (принявший это предложение владыки) стал главным регентом Русской Православной Церкви. Он совершенно спокойно совмещал светскую и духовную должности, на посту главного регента написал поэму для хора, оркестра, органа и солистов «Христос воскресе!», а также произведения «Храните имя Господне» и «Величание владимирским святым».

А в 1928 году тот же Александров становится одним из создателей, художественным руководителем и главным дирижёром Ансамбля красноармейской песни Центрального дома Красной Армии имени М. Фрунзе (ныне Ансамбль песни и пляски Российской армии).  Новой властью композитор был обласкан, одновременно преподавал в различных музыкальных училищах, капеллах, театрах, входил в их руководство… Его по праву можно назвать «главным регентом Страны Советов».

Для полноты картины: в 1938 году Александров и поэт Василий Лебедев-Кумач написали неофициальный «Гимн партии большевиков», который страшно нравился Иосифу Сталину и потому постоянно исполнялся на партийных съездах.

А в 1943 году, когда ради улучшения отношений с союзниками перед Тегеранской конференцией 1943 года распущен Коминтерн, вместо «Интернационала» («Весь мир насилья мы разрушим до основанья») решено было создать гимн патриотический. С этим предложением на Политбюро вышел сам Сталин. Была создана комиссия и объявлен конкурс с премией 100 тысяч рублей.

Новый текст Государственного гимна СССР написали Сергей Михалков и Габриэль Эль-Регистан (Уреклян). Что касается музыки, комиссия предпочла вариант Александрова – ту самую, на которую уже был положен «Гимн партии большевиков».
В конкурсе участвовали также Дмитрий Шостакович и Арам Хачатурян. Но у них, как говорится, «не срослось»… Выступая 14 декабря 1944 года в Большом театре, Сталин пояснил, обращаясь к Шостаковичу: «Ваша музыка звучит очень мелодично, но что поделать, гимн Александрова более подходит по своему торжественному звучанию. Это — гимн могучей страны, в нём отражена мощь государства и вера в нашу победу». Именно в этом виде гимн был исполнен в новогоднюю ночь.

Эх, Дмитрий Дмитриевич, не там вы, батенька, учились… Напомню, что Шостакович в 1919 году поступил в Петроградскую консерваторию, которую в 1923 году окончил по классу фортепиано, а 1925 году — по классу композиции. Да уж, явно не регент.

А ВОТ АЛЕКСАНДРОВ был среди «советских регентов» не исключением, а правилом. Можно вспомнить замечательного композитора Александра Андреевича Архангельского, чья музыкальная деятельность пришлась как на дореволюционное время, так и на первые годы Советской власти. Сын сельского священника, Архангельский учился в Краснослободском духовном училище, затем в Пензенской духовной семинарии. Здесь стало раскрываться его незаурядное музыкальное дарование. Архангельский был взят в архиерейский хор, потом стал помощником регента. В 1871 году Архангельский получил место регента хора в одной из церквей, вскоре после этого сдал экзамены на должность руководителя хора при Певческой капелле. Хор Архангельского гремел на всю Россию.

После революции хор Архангельского был переименован в Первый Государственный хоровой коллектив, а зимой 1921 года в зале Филармонии отпраздновали 50-летие творческой жизни Архангельского. Вот вам и ещё один бывший регент.
Примечательна и фигура Павла Григорьевича Чеснокова. Он родился 25 октября 1877 года в рабочем поселке близ города Воскресенска Московской губернии в семье церковного регента. С пятилетнего возраста пел в хоре отца. Выдающиеся музыкальные способности и отличный певческий голос дали возможность семилетнему мальчику поступить в Московское синодальное училище. В 1895 году окончил училище, и ему была присуждена золотая медаль. Вся исполнительская, композиторская и педагогическая деятельность Чеснокова разворачивалась в Москве. Он был популярным регентом, преподавал хоровое пение в гимназиях и руководил хорами воспитанниц женских пансионов.

Однако пик творческой активности Павла Григорьевича пришёлся на советское время. Чесноков руководил хоровой самодеятельностью победившего пролетариата, создал хор Центрального парка культуры и отдыха им. Горького и другие хоровые коллективы, работал преподавателем методики хорового пения на курсах для руководителей самодеятельных хоров. В 1920 году он был приглашен профессором в Московскую государственную консерваторию, где работал до конца своих дней.

Не исключено, что эпизод с «самопоющим» хором родился у Михаила Афанасьевича как раз под впечатлением выступлений хора, которым управлял Чесноков. Павел Григорьевич, выступая в качестве дирижёра, нередко демонстрировал публике удивительную слаженность своего коллектива. Вот как описывает это один музыковед К.Птица:

«…На одном из концертов в Малом зале Московской консерватории, уже к концу большой программы, хор устал, но строй его был все так же чист, интонация свободна. Пели "Дубинушку" и "Канаву" – лучшие из переложений русских песен Чеснокова. Павел Григорьевич, дав тональную настройку, отходил в сторону от хора и следил, не управляя им. Хор свободно и легко пел. Интонация была безукоризненна».

Отставной регент-втируша тоже мог бы похвастать успехами своего самодеятельного коллектива, который он, между прочим, выучил буквально за несколько минут. Не случайно Булгаков замечает:

«Клетчатый, действительно, понимал своё дело».

Мастерство, его не пропьёшь…

**Ученик Персимфанса
НО, УПОМЯНУВ ЭПИЗОД С ДИРИЖЁРСТВОМ ЧЕСНОКОВА, мы обязаны указать на ещё один источник вдохновения Булгакова при создании сцены с "хоровым пением" в особнячке Ваганьковского переулка. Итак, Коровьев лишь слегка вдохновил служащих на рулады, а дальше всё потекло само собой, даже когда "регент" удалился. То есть хор не нуждался в дирижёре и управлении.

Этот штрих позволяет нам утверждать, что Булгаков вдохновился в том числе и выступлениями популярного в 1920-е годы оркестра Персимфанс - Первый симфонический ансамбль (Моссовета). Он существовал с 1922 по 1932 годы и отличался тем, что исполнял симфоническую музыку... без дирижёра. Ансамбль был создан по инициативе скрипача Льва Цейтлина для воплощения большевистской идеи "коллективного труда". И получалось неплохо. Оркестру из 90 человек удалось воплотить в жизнь симфоническое исполнение, основываясь лишь на творческой инициативе каждого из музыкантов. Причём интерпретация произведения создавалась коллективно. При этом надо учесть, что в большинстве концертов принимали участие московские и иногородние солисты. Среди членов Персимфанса были музыканты оркестра Большого театра, профессора и студенты Московской консерватории. Специалисты отмечали виртуозность исполнителей. В 1927 году оркестру было присвоено почётное звание «Заслуженный коллектив СССР». Музыканты выступали на фабриках, заводах и в других коллективах.

Но в 1932 году Персимфанс рассорился и был распущен. Оркестры, созданные по его образцу, оказались тоже недолговечны.

Знал ли о существовании оркестра без режиссёра Михаил Булгаков? Помилуйте, как не знать! Не раз писатель бывал на концертах Персимфанса со своей второй женой Любовью Белозерской, о чём она пишет в мемуарах "О, мёд воспоминаний". Кстати, Любовь Евгеньевна сообщает, что разгадала и маленькую тайну оркестра:

"Как-то, будучи в артистическом „Кружке" на Пименовском переулке — там мы бывали довольно часто — нам пришлось сидеть за одним столиком с каким-то бледным, учтивым, интеллигентного вида человеком. М.А. с ним раскланялся. Нас познакомили. Это оказался скрипач Лев Моисеевич Цетлин – первая скрипка Персимфанса.
- Вот моя жена всегда волнуется, когда слушает Персимфанс, - сказал М.А.
Музыкант улыбнулся:
- А разве страшно?
- Мне всё кажется, что в оркестре не заметят ваших знаков  и  вовремя не вступят, - сказала я.
- А очень заметны мои „знаки", как вы говорите?
- Нет, не очень. Потому-то я и волнуюсь..."

Сам же Михаил Афанасьевич ещё в "Дьяволиаде" (1924) дал одному из своих персонажей, машинистке, ироническую фамилию - Генриэтта Потаповна Персимфанс.

К слову сказать: в 2009 году по инициативе пианиста и композитора Петра Айду оркестр был возрождён. В его состав вошли лучшие московские музыканты.

НАКОНЕЦ, ЕСТЬ ЕЩЁ ОДИН «СЛЕД» в истории с коровьевским пением. Так, народная артистка России Ольга Волкова в выступлении на канале ТВ «Культура» рассказала, что с интересом и радостью обнаружила в музее Булгакова ноты и текст шутливой песенки под названием «Очаровательный носочек» - пародии на известный романс «Очаровательные глазки». Автором её был дед Ольги Волковой - актёр Иван Александрович Вольский, создатель петербургских театров «Кривой Джимми» и «Старинный водевиль». Именно там песенка и звучала. Причём исполнял её «русско-немецкий» и «русско-французский» хор. Как вспоминает актриса, роль хора сводилась к тому, что в припеве песенки он вставлял искажённое немецкое или «эйн, цвей, дрей!», то есть искажённое немецкое «раз, два, три».

Позвольте! Но ведь это – любимое присловье «бывшего регента церковного хора» Коровьева! Помните, на вопрос финдиректора Варьете Григория Даниловича Римского этот «переводчик» отвечает:

«…Наша аппаратура всегда при нас. Вот она! Эйн, цвей, дрей! – И, повертев перед глазами Римского узловатыми пальцами, внезапно вытащил из-за уха у кота собственные Римского золотые часы с цепочкой, которые до этого были у директора в жилетном кармане под застёгнутым пиджаком и с продетой в петлю цепочкой».
Тот же возглас исторгает Фагот, приказывая Бегемоту исполнить желание неизвестного зрителя, которое касалось конферансье Бенгальского:
«-Голову ему оторвать! – сказал кто-то сурово на галёрке.
-Как вы говорите? Ась? – тотчас отозвался на это безобразное предложение Фагот, - голову оторвать? Это идея! Бегемот! – закричал он коту, - делай! Эйн, цвей, дрей!».

Не вызывает ни малейшего сомнения тот факт, что Михаил Афанасьевич, зная о столь чудесном хоре, исполнявшем «глумливые» песенки,  и не менее замечательном «русско-немецком» припеве, не преминул использовать сию находку в «Мастере и Маргарите».

К сожалению, в экранизации романа «Мастер и Маргарита» режиссёром Юрием Бортко Коровьев в исполнении Александра Абдулова произносит не «эйн, цвей, дрей», а «айнс, цвай, драй» - то есть ведёт счёт на литературном немецком языке. В результате комический эффект исчезает. Аллюзия (намёк на комический хор Вольского) и вовсе уходит. Кто "поправил" "неграмотного" Булгакова - актёр или режиссёр -, неизвестно. Но вышло глупо.


***Пивные хоры
НО ВЕРНЁМСЯ К БЫВШИМ РЕГЕНТАМ. Они, между прочим, брали на себя в некотором роде роль воспитания народных масс в духе новой идеологии. Большевики использовали хоровое пение как оружие против «мелкобуржуазного», «мещанского» влияния эстрады 20-х годов.

В то время (как и нынче) среди народа был популярен уголовный шансон и то, что теперь называется ёмким словечком «попса». Чтобы послушать произведения этих жанров, простой человек шёл не в театр или концертный зал. Он отправлялся… в пивную. Да-да! В Москве, например, к 1927 году насчитывалось 127 пивных заведений, где выступали эстрадные артисты.

Они давали в среднем полторы тысячи представлений в месяц. Что пели? О, репертуар был неисчерпаемый! Например, «Бублички»:

Отец мой – пьяница,
За рюмкой тянется,
А мать карманница –
Какой позор!..

Звучали знаменитые «Гоп со смыком», "С одесского кичмана" и т.д. Ценились утончённые романсы Александра Вертинского вроде:

Где вы теперь, кто вам цалует пальцы,
Куда ушёл ваш китайчонок Ли?

или душераздирающий:

Что же плачете вы, одинокая милая деточка,
Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?

Публика с удовольствием внимала комическим куплетам и частушкам:

Все в Москве так уплотнились,
Как в гробах покойники.
Мы с женой в комод легли,
Тёща в рукомойнике.

Особой любовью обывателей пользовался  созданный в 1925 году пролетарский романс «Кирпичики» - автор музыки Валентин Кручинин, слова поэта Павла Германа:

Где-то в городе, на окраине,
Я в рабочей семье родилась,
Лет шестнадцати, горе мыкая,
На кирпичный завод подалась…

ВСЕМУ ЭТОМУ НЕОБХОДИМО БЫЛО ПРОТИВОПОСТАВИТЬ что-нибудь «идейно выдержанное». И власть имущие в качестве альтернативы пошлятине и «чуждым веяниям» решили использовать хоровое пение.

Так в пивных заведениях появились русские народные хоры. Конечно, не под руководством Чеснокова или Архангельского. Небольшие «пивные» коллективы набирались на «чёрной бирже» Губрабиса (профсоюза работников искусств), что сперва располагалась в Леонтьевском переулке, а затем переехала на Рождественку. Сюда стекались не только столичные музыканты, но и со всей России: большинство музыкальных театров в провинции приказали долго жить. «Пивные хоры» отличала незатейливость репертуара и исполнения. Вот что пишет Г. Андреевский в исследовании "Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху":

«По словам очевидца, выступление русского хора в пивной выглядело обычно следующим образом: запевал тенор, здоровенный дядя с широкой грудью и зализанными волосами. Пел он, откинув голову, выставив правую ногу и оттопырив на груди мизинец с бирюзовым перстнем. Другим солистом был бас. Он невысокого роста, подстрижен под бобрик, в поддёвке, пел, распахнув пиджак и выставив серебряную цепочку от часов, которая красовалась на его животе. Хор выступал в русских национальных костюмах в сопровождении двух баянистов. Концерт вёл конферансье».
Нередко «хоровые коллективы» использовались совсем не по назначению:
«В женщинах ценилась главным образом внешность. Принадлежность к актёрскому цеху служила некоторым лишь прикрытием проституции. Существовали так называемые “капеллы”. Вечером хористки по команде “папаши”: “Девочки, в зал, гости пришли!” – приступали к своим обязанностям».

В конце концов «красным идеологам» надоела вся это эстрадно-выпивошная свистопляска. К началу 30-х годов начинается бескомпромиссная борьба с «лёгким жанром». С 1 мая 1930-го года всякая эстрадная деятельность в пивных запрещена. А в 1931 году на Апрелевской фабрике грампластинок было уничтожено более 80 процентов матриц пластинок с записями песен «чуждого содержания».

С этой поры народ затянул другие песни. Появился исполнительский жанр, который можно считать предвестником нынешнего «караоке». В школах, санаториях, парках культуры, клубах народ запел хором и в лад. Массовики для этого дела имели тексты песен, написанные крупными буквами на больших листах бумаги. Поднимешь один – народ поёт строчку «По долинам и по взгорьям». Поднимешь другой – продолжает: «Шла дивизия вперёд!». И так далее. Репертуар был идеологически выверенным: песни типа «Варшавянка», «Расстрел коммунаров», «Смело в бой мы пойдём», «Гулял по Уралу Чапаев-герой», песни из популярных кинофильмов.

****Слышен звон бубенцов издалёка –
это славное море Байкал…
ЕСТЬ У СЦЕНЫ В ГОРОДСКОМ ЗРЕЛИЩНОМ ФИЛИАЛЕ и литературные аналоги. Помните, что увидел и услышал бухгалтер Ласточкин, перешагнув порог облупленного особняка в Ваганьковском переулке:

«Несколько посетителей стояли в оцепенении и глядели на плачущую барышню…
Поплакав, барышня вдруг вздрогнула, истерически крикнула:
-Вот опять! – и неожиданно запела дрожащим сопрано:

Славное море священный Байкал…

Курьер, показавшийся на лестнице, погрозил кому-то кулаком и запел вместе с барышней незвучным, тусклым баритоном:

Славен корабль, омулёвая бочка!..

К голосу курьера присоединились дальние голоса, хор начал разрастаться, и, наконец, песня загремела во всех углах филиала…

Гей, баргузин… пошевеливай вал! – орал курьер на лестнице.

Слёзы текли по лицу девицы. Она пыталась стиснуть зубы, но рот её раскрывался сам собою, и она пела на октаву выше курьера:

Молодцу плыть недалечко!»

А теперь сравним с эпизодом из другого, не менее знаменитого романа, который написали коллеги Булгакова по газете «Гудок»:

«В первой же комнате, светлой и просторной, сидели в кружок десятка полтора седеньких старушек… Напряжённо вытянув шею и глядя на стоящего в центре цветущего мужчину, старухи пели:

Слышен звон бубенцов издалёка.
Это тройки знакомый разбег…
А вдали простирался широ-о-око
Белым саваном искристый снег!

Предводитель хора… отбивал такт обеими руками и, вертясь, покрикивал:
-Дисканты, тише! Кокушкина, слабее!».

А вот ещё одна параллель. В «Мастере и Маргарите» читаем:

«В течение года заведующий успел организовать кружок по изучению Лермонтова, шахматно-шашечный, пинг-понга и кружок верховой езды. К лету угрожал организацией кружка гребли на пресных водах и кружка альпинистов».

В романе соратников Булгакова, на который я намекаю, самодеятельный дирижёр объясняет инспектору пожарной охраны:

«Здесь у нас занимаются кружки: хоровой, драматический, изобразительных искусств и музыкальный…».

Как легко догадался читатель, речь идёт о главе «Голубой воришка» из «Двенадцати стульев» Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Их так же, как и Михаила Булгакова, привлекали картины хорового пения. Остаётся удивляться смелости, с которой Михаил Афанасьевич рискнул предложить свою собственную импровизацию уже до него блестяще выписанной этими сатириками темы (напомню, что роман Ильфа и Петрова вышел в 1928 году и зачитывался до дыр, в том числе и Булгаковым).

Впрочем, "песенная тема" в "Двенадцати стульях" не одна. В раннем варианте романа она и вовсе уж напоминает булгаковскую - глава о путешествии Кисы и Оси по Волге. Правда, роль регента там выполняет луна:

"Луна поднялась, как детский воздушный шар. Девья гора осветилась.
Это было свыше сил человеческих.
Из недр парохода послышалось желудочное урчание гитары, и страстный женский голос запел:

Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны,
Выплывают расписные
Стеньки Разина челны...

Сочувствующие голоса подхватили песню. Энтузиазм овладевал пароходом...
Когда «Урицкий» проходил мимо "Двух братьев", пели уже все. Гитары давно не было слышно. Все покрывалось громовыми раскатами:

Свадьбу новую справля-а-а....

На глазах чувствительных пассажиров первого класса стояли слезы лунного цвета. Из машинного отделения, заглушая стук машин, неслось:

Он весё-о-о-олый и хмельно-о-о-о-о-й....

Второй класс, мечтательно разместившийся на корме, подпускал душевности:

Позади их слышен ропот:
"Нас на бабу променял.
Только ночь с ней
провозжа-а-ался"...

— Провозжался, провозжался, провозжался!  — с недоумением загудела Лысая гора.
— Провозжался!  — пели и в третьем классе.  — Сам наутро бабой стал.
К этому времени «Урицкий» нагнал тиражный пароход. Издали можно было подумать, что на пароходе происходит матросский бунт — раздавались стоны, проклятия и предсмертные хрипы. Казалось, что на «Скрябине» уже разбиты бочки с ромом, повешены на реях гр. пассажиры первого и второго классов, а капитан с пробитым черепом валяется у двери с табличкой «Отдел взаимных расчетов».
На самом же деле и матросы и пассажиры первого, второго и третьего классов с необыкновенным грохотом и выразительностью выводили последний куплет:

Что ж вы, черти, приуныли?
Эй ты, Филька, чёрт, пляши!
Грянем, бра-а-атцы, удалу-у-ую...

И даже капитан, стоя на мостике и не отводя взора с Царева кургана, вопил в лунные просторы:

Грянем, бра-а-атцы, удалу-у-ую
На помин её души!

— Её души!  — пел кинооператор Полкан, тряся гривой и вцепившись в поручни.
— Её души!  — ворковали Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд.
— Её души!  — взывал Симбиевич-Синдиевич.
— Её души!  — заливались служащие, резвость которых в этот благоуханный вечер не была заключена в рамки служебных отношений.
И капитан, старый речной волк, зарыдал, как дитя. Тридцать лет он водил пароходы мимо Жигулей и каждый раз рыдал, как дитя...
Поравнявшийся со «Скрябиным» «Урицкий» находился в центре песенного циклона. Пассажиры скопом бросали персидскую княжну за борт.
Набежали пароходы местного сообщения, наполненные здешними жителями, выросшими на виду Жигулей. Тем не менее местные жители тоже пели «Стеньку Разина»".

Не устану повторять, что Михаил Булгаков на протяжении всего романа как бы соревновался с сотоварищами, пытаясь в джазовом ритме исполнить вброшенные ими мелодии на новый, необычный лад. Я привёл немаленький отрывок из "Двенадцати стульев", чтобы читатель смог убедиться, как при всей внешней схожести партия Булгакова звучит совершенно оригинально.

ЧТО КАСАЕТСЯ РЕПЕРТУАРА, КОТОРЫЙ КОРОВЬЕВ ПОДОБРАЛ для своего самодеятельного хора… Скорее всего, выбор песни о бродяге, которому не страшны Шилка и Нерчинск, был подсказан писателю случаем из жизни, где фигурировала другая песня – однако тоже о Байкале и бродяге.

18 декабря 1933 года Елена Сергеевна Булгакова записывает в дневник:

«...Поздно вечером Рубен Симонов потащил нас к себе. Там были ещё и другие вахтанговцы, было очень просто и весело. Симонов и Рапопорт дуэтом пели "По диким степям Забайкалья..."… Обратно Симонов вез нас на своей машине - по всем тротуарам - как только доехали!"

Речь идёт о руководителе Театра имени Вахтангова Рубене Николаевиче Симонове. Так что один голос из хора нами, как говорится, идентифицирован.

*****Ты мигаешь, филин мой…
НЕЛИШНЕ ВСПОМНИТЬ ЕЩЁ ОБ ОДНОМ литературном персонаже, у которого Булгаков заимствовал ряд внешних черт Коровьева-Фагота. Я имею в виду Болванщика (или – Шляпника) из сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране Чудес». Этот чудаковатый тип в клетчатом костюме тоже отличался неумеренной любовью к пению. В сцене безумного чаепития Болванщик рассказывает Алисе, как Королева давала большой концерт, и он там пел «Песню Филина» - правда, так неудачно, что ему чуть не отрубили голову. И начинает петь:

«Ты мигаешь, филин мой!
Я не знаю, что с тобой!
Высоко же ты над нами,
Как поднос под небесами!

Тут Соня встрепенулась и запела во сне: “Ты мигаешь, мигаешь, мигаешь…”.
Она никак не могла остановиться. Пришлось Зайцу и Болванщику ущипнуть её с двух сторон, чтобы она замолчала».

Как легко убедиться, Болванщик здесь исполняет роль «регента», а Соня – несчастных его учеников, которые «не могут остановиться» Вот вам и второй голос из хора! Впрочем, надо заметить, в «Алисе» поют все, кому не лень: Герцогиня, кухарка, Болванщик (он же Шляпник), Черепаха... Эдакий народный хор под управлением Болванщика…

Есть у эпизода с невольным пением в Городском зрелищном филиале и фольклорные корни. В европейских и русских сказках существует, например, бродячий сюжет о волшебной дудочке, играя на которой, герой заставляет своих недругов плясать без остановки помимо их воли. Отсюда происходит и знаменитая поговорка «плясать под чужую дудку».