Часть I. Павел. Глава 1. Королёва и батрак

Часть Первая.

Глава 1. Королёва и Батрак

Лето 1925-го дышало на Фефелово тёплым, настоянным на полыни и скошенной ржи ветром. Гражданская война отгремела где-то за лесами, оставив в деревне не столько шрамы, сколько общее чувство усталости и настороженной тишины. Но жизнь, упрямая, как щавель у забора, пробивалась обратно. Залатали крыши, подняли из пепла два сгоревших двора, на заброшенных землях зазеленели огороды. НЭП донёс до деревни слухи о городском разгуле, но здесь он проявлялся скромнее: в лавке у сельской церкви появился ситец, сахар-рафинад и керосин без очереди, а самые расторопные мужики вроде Дмитрия Королёва поставили в большом холодном амбаре на краю деревни настоящую сыроварню.

Сыр «по-костромски» от Королёва уже гремел на всю волость. Жёлтые, плотные головы с твёрдой корочкой возили на телеге в уездный город и привозили оттуда не только деньги, но и уважительные кивки от важных кооператоров. В королёвском доме, самом крепком и крытым свежей дранкой, теперь пахло не просто чистотой и воском, а чем-то основательным, хозяйским — молоком, тмином и деньгами.

Вечерние посиделки молодёжи вернулись на заросшую травой околицу, к покосившейся лавке под развесистой ивой. Девки щёлкали семечки, перешёптывались и пели под гармошку Сашки-балагура, вернувшегося из города с новыми, рискованными частушками. Парни, сбившись в кучу, курили махорку, сплёвывали сквозь зубы и поглядывали на девичий круг.

Павел Удалов стоял чуть в стороне, прислонившись к шершавому стволу ивы. Не курил. Смотрел. Его взгляд, тёмный и пристальный, был прикован к одной точке: к маленькой фигурке в простом, но чистом ситцевом платье, сидевшей на краю лавки. Наталья Королёва. Наташенька.

Она была миниатюрной, будто сплетённой из прутьев ивы и солнечного света. Длинная, почти до пояса, русая коса, туго заплетённая, перекинута через плечо и лежала на коленях, как драгоценная плеть. Когда она поворачивала голову, слушая подруг, коса мягко била её по боку. А глаза… Павел, даже с расстояния, различал их цвет. Светло-зелёные, как молодая листва на просвет, прозрачные и в то же время глубокие. В них сейчас плескался смех, но Павел видел в них и другое — редкую для её шестнадцати лет задумчивую серьёзность.

Он знал, что и она его замечала. Их взгляды цеплялись друг за друга уже не первую неделю — коротко, исподволь, как бы случайно. И в этом мгновенном контакте что-то пробегало — искра, вопрос, безмолвное признание. Она не отводила глаза сразу, а выдерживала его взгляд долю секунды, прежде чем покраснеть и отвернуться.

— Паш, а Паш! — кто-то толкнул его в бок. Это был его друг Федька, широколицый и бесхитростный. — Чего уставился, как удав на кролика? На Королевну любуешься?

Павел не ответил, только сжал челюсть.

— Брось ты, — вмешался другой, Степка, поумнее. — Зря пыль глотать будешь. Её батька, Митрий Никифорович, нонче сыром торгует, дом — полная чаша, амбар — полон голов. Он свою кровь с молоком, да ещё и с сырным приданым, за батрака не отдаст. Ты хоть и не лыком шит, а всё ж… из бедняцкой семьи. Земли — клочок, изба — ветром шатает. Не пара вы.

— Цари тоже думали, что вечно будут, — проговорил Павел вдруг, не отрывая глаз от Натальи. Голос у него был низкий, беззлобный, но с твёрдой жилой внутри. — А глянь-ка теперь. Советская власть. Всё по-новому.

— Власть новая, а люди-то старые, — фыркнул Федька. — Митрий Никифорович — он ж из бывших зажиточных. Хоть и под советскую руку пригнулся, а спесь свою не растерял. А сыр… сыр ему в барышах помогает, а не в мыслях перемена. Тебя, брат, к порогу не подпустит.
— Посмотрим, — сквозь зубы бросил Павел.

Злость, горячая и густая, подкатила к горлу. Не на друзей — они правду говорили, горькую, как полынь. А на эту самую правду, на стены, которые даже в новом мире стояли на старом фундаменте. На отца её, Дмитрия Никифоровича, которого он видел в церкви и на сходках — плотного, с окладистой бородой, пахнущего молочной сывороткой и деньгами, глядящего на таких, как он сверху вниз, словно на наёмных подёнщиков.

Но в этой злости не было отчаяния. Была холодная, упрямая решимость. Он не был просто батраком. Он был сильным. Он мог в одиночку за день вспахать надел, на который у других уходило два. Он чинил то, что другим казалось безнадёжным. Он видел, как мир меняется, и чувствовал в себе силы не плыть по течению, а грести против — к своей цели. Сыр… Да, у Королёва сыр. А у него, у Павла Удалова, — ясная голова и две руки, которые из всего могут сделать то, что надо.

Наталья встала с лавки, отряхивая платье. Её движение было лёгким, почти воздушным. Она что-то сказала подругам и пошла по тропинке, ведущей к большому дому на пригорке, откуда даже сюда, на околицу, иногда доносился едва уловимый, жирный и солоноватый запах созревающих сыров. Проходя мимо группы парней, она на мгновение подняла глаза. Павел поймал её взгляд. В зелёной глубине промелькнуло что-то — не испуг, не насмешка. Скорее, вопрос. И признание.

Она быстро опустила глаза и прошла мимо, но он уловил лёгкий румянец на её щеках.

— Видал? — прошептал Федька. — Совсем тебя с ума свела.
— Не с ума, — тихо, но твёрдо ответил Павел, наконец отрывая взгляд от удаляющейся спинки с тяжёлой косой. — К цели.

Он разогнулся, оттолкнувшись от дерева. В нём, долговязом и худом, но с жилистой силой в каждом движении, вдруг распрямилась какая-то внутренняя струна. Да, он — сын бедняка. Да, её отец — сырный король Фефелова. Но он, Павел Удалов, не собирался сдаваться. Мир перевернулся. Переменились законы. Значит, и это — возможно.

Он посмотрел на огонёк, зажёгшийся в окне королёвского дома. Там была она. Его цель. Его война, которую он только что объявил всему старому укладу, всей деревенской спеси, всем этим плотным, пахнущим сыром стенам, что стояли между ним и зелёными глазами.

— Раньше думали, цари вечно будут, — повторил он про себя, уже обращаясь не к друзьям, а к самому себе и к твёрдой, как костромской сыр, судьбе. — А сейчас — советская власть. И любовь моя… будет моей. Не смотря ни на что.

Он повернулся и пошёл прочь от околицы, к своей покосившейся избе на другом конце деревни. Походка у него была твёрдой. В кармане заскрипела зажатая в кулаке горсть земли — привычка, с которой он не расставался, символ того, что всё, что под ногами, может стать его, если есть воля. Даже если эта земля пахнет не деньгами и сыром, а просто — землёй.

Борьба только началась.