Доченька

Скорбь

выкрикнула Богу: «Тебя нет!» — и задёрнула занавеску.

Полгода она даже не смотрела в Его сторону.

Потом стала приходить память. Вот дочке двенадцать, и она стала краситься и грубить. А потом — сбегать из дома. Пряталась где-то по дачам друзей. Нет, они её не трогали. Они возили ей котлеты и поддерживали её объявленное маме сопротивление. Ведь мать сама как-то сказала: если не согласна — должна спорить, стоять на своём, доказывать, сопротивляться. А всего-то сделала замечание, что рано краситься, тем более так вульгарно. Ну а кто её научит, если сама на работе до поздна?

Из милиции позвонили. Нашли. Привезли.

Пошла мать, забрала.

В воскресенье поехали с дочкой и пятилетним сыном в церковь. Приняли крещение. Переехали в другую часть города — подальше от старой компании.

Но достали другие знакомые. Втроём, прямо в подъезде. Ей не было и четырнадцати.

Прошли освидетельствования, заявления. Парней родители попрятали, а самый старший, двадцатилетний, вообще сбежал из страны.

Кое-как с бедой справились.

Потом вышла замуж за мента. Участковый. Не пьёт, не курит. Мальчика родили. Грудью кормит. Муж по 50 рублей в день оставляет. 8 рублей — памперс, восемь — хлеб, восемь — молоко. Как жить? Мать стала приходить помогать.

У дочки стали появляться синяки под глазами.

Оказывается, муж с работы приходит и сзади по затылку — чтобы не оставлять синяков — здоровенным телефонным справочником: «****ь, проститутка, на панели стоишь».

— Я стою? Да я от ребёнка на десять минут не могу отойти!

— Всё равно ****ь.

Забрала дочку с внуком мать.

Хоронили в те года часто — от передозировки. Уходили соседские друзья один за одним. Всех вокруг погибших дочь утешала. Там-то кто-то и предложил. Увлеклась. Кое-как вытащили. Сопли-слюни — всё прошла мать.

Подруга дочери Роксолана, с которой они вместе когда-то были в Артеке, позвала в гости к одному общему знакомому. Сама по дороге под каким-то предлогом вышла из машины, дочь доехала. А там — тусовка братвы. Девочек привезли несколько, заставили посуду мыть. Тех, кто отказался, пустили по кругу. За дочь заступился старый приятель. Может, не смогла всей правды рассказать матери, может, всё так и было. Мать себя утешала, что так и было, как рассказала…

Добрая дочка была до невозможности. Могла в дом пустить бомжа, накормить, в душ отправить, чистую одежду дать. Другого — ночевать пустить, который поутру вынесет музыкальный центр.

С парнем стала встречаться из соседнего дома. Мать была против, не доверяла ему.

Поехали в село отмечать юбилей маминой подруги.

Танцевала дочь — как птица, крыльями руки раскидывала. Мама тихо радовалась: руки дочки были чистые, без следов уколов. Дочь уехала домой, а мать осталась.

На следующий день сын звонит: «Мама, приезжай, сестра лежит бездыханная…» Потом медик позвонил, констатировал смерть.
Один единственный укол. Передозировка.

………

Несколько раз мать вытаскивали из-под колес машин — ходила не в себе, на светофоры не смотрела. Уехала с группой во Францию. Там, в соборе Парижской Богоматери силы её оставили: дух был на грани ухода, сознание уже покидало. На скамье уже не сидела — лежала. Отошла. Обошла собор. Выходя в другую дверь, уже знала: будет жить. «Увидеть Париж и умереть» откладывается. Дома сын-подросток и трёхлетний внучок. Надо жить…

Оказывается, русское слово «ГОРЕ» — это не слово, это состояние. Кто его не испытал, не понимают: это слово имеет чёрный цвет, у него вкус слёз, оно сидит в голове и не даёт понимать окружающую жизнь. А ещё у него нет времени.

Времени не существовало для матери полгода, хотя там был Париж и психушка от суицида.

Полгода.

Как-то утром мать поняла: Бог её пожалел, забрав дочь. Спас её — и её дочь — от того, что страшнее смерти.
Прости Бог! Ты всегда прав!