Смотри, пожалеешь

 — Мы с Машенькой в больнице, у неё ночью была рвота с кровью. Положили экстренно, сделали гастроскопию. Желудочное кровотечение. Врачи говорят, нужно делать операцию, какие-то изменения в селезёнке, — плачет сестра в трубку телефона.
У сестры двое детей с разницей в 5 лет: девочка и мальчик. Племяннице 3 года. Оказалось, что у неё врождённая патология сосудов селезёнки, в результате чего возникло желудочное кровотечение. Операция длилась 5 часов. Сделали пластику сосудов. Отделались, как говорится, «лёгким испугом». Всё обошлось, операция прошла успешно. Сестра с Машей пробудут ещё 10 дней в больнице после операции. Приезжаю к сестре домой. Входную дверь открыл её муж. Взъерошенный, в спортивных штанах и майке. В квартире беспорядок. Смотрю на Глеба — он сидит на диване, листает комиксы и болтает ногой. Ему семь лет. Он не понимает, что сестра могла умереть.

— Глеб, ты едешь ко мне. На десять дней.
— А уроки делать?
— Делать.
— А телевизор смотреть?
— Смотреть. После уроков.
Он вздохнул, как старик, которому надоели дураки, и полез в куртку.
— И ещё. У меня дома будешь вытирать ножи, ложки  и вилки полотенцем — твоя обязанность, — а про себя  подумала: «Надо же  приучать племянника к труду — занять его полезным делом».

Первый день прошёл хорошо. Он сделал математику (три примера, два с ошибками), вытер ножи и вилки — так старательно, что они скрипели под полотенцем. Я похвалила. На второй день я убрала провод от телевизора на мебельную стенку. Высоко, почти под потолок. Глеб посмотрел, пожал плечами, сел за уроки.

Прихожу с работы — телевизор горячий. Провод на месте, под потолком.
— Ты уроки сделал?
— Сделал.
— А телевизор смотрел?
— Не смотрел.
— А почему горячий?
— Не знаю, — он пожимает плечами с таким искренним недоумением, что я почти верю. — Может, от воздуха нагрелся.
Проверяю. Уроки не сделал. Ни одного примера.

На третий день я спрятала пульт. Глеб нашёл его за двадцать минут. На четвёртый день я выкрутила лампочку в коридоре — чтобы он не видел, куда я кладу пульт. Он включил свет в ванной и пошёл по нему. Я сдалась.

— Всё, — сказала я в пятницу. — Отправляю тебя домой. Раз ты меня не слушаешь, уроки не делаешь, только телевизор смотришь.

Глеб отложил ложку. Посмотрел на меня серьёзно, почти как взрослый.
— Пожалеешь, тётя Таня.
— Чего это я пожалею?
— А кто тебе будет ножи и вилки вытирать?

Я засмеялась. Он улыбнулся — краешком рта, сдержанно, как человек, который знает себе цену.

Вечером, укладывая его спать, я увидела, как он ставит стул на стул, чтобы достать до провода. Медленно, аккуратно, как альпинист. Потом замирает на секунду, слушает — не идёт ли кто. И снимает провод. Уроки, конечно, не сделаны. Но ножи и вилки блестят, как зеркала.

Сестра, когда забрала Глеба, сказала: «Спасибо, что накормила, обстирала, пригрела. С уроками — потом разберёмся». Глеб обнял меня на прощание и шепнул на ухо:
— Я приеду ещё. Я тебе всё так же вытру.

И он приехал. Через год. Он вытирал. Уже по-настоящему хорошо, без напоминаний.
1993 год.