Ниновка далёкая и близкая. Глава 77

   Матрёна долго стояла у окна, глядя на пустынную дорогу, по которой когда-то, пыля сапогами, возвращался с поля её Андрей. Теперь по дороге гулял только ветер, перегоняя с места на место сухие стебли прошлогоднего чертополоха. В хате было не топлено, в углах затаился холод. Матрёна решительно набросила на плечи тяжелый платок и выдохнула в пустоту: «Пойду к тёзке. Сваха всё знает, всё слышит. Может, подскажет, как беду от ворот отвести».

Улица встретила её зябким запахом талого снега и запустения. У свахи Матрёны в хате было душно. Воздух застоялся, пропитался запахом сушеной полыни, овечьей шерсти и старой пыли. Хозяйка, согнувшись в три погибели, сидела на лавке. В полумраке мерно и жалобно, будто живое существо, подвывала прялка: жух-жух, скрип... жух-жух, скрип...

— Пришла всё-таки? — проскрипела сваха, не поднимая головы. Нить в её заскорузлых пальцах тянулась бесконечно, словно сама жизнь. — Садись. В ногах правды нет, а в лесу её и подавно не ищи.

Матрёна присела на край лавки, чувствуя, как скрип колеса отдается в самом сердце.

— Подскажи, тётка Матрёна, как быть? Мужики в лесу, в селе дышать нечем. Кузнец Герасим, сказывают, лютует?

Сваха остановила колесо. Тишина в хате стала такой густой, что слышно было, как бьётся муха в затянутое бычьим пузырём оконце.

— Герасим не лютует, Мотря. Он горит. Огнём чёрным исходит по тебе, — старуха наконец подняла на гостью выцветшие, прозорливые глаза. — Вчера заходил. Весь пол сапогами истоптал, дух от него тяжёлый — калёным железом пахнет. Сказал: «Передай ей, Матрёна, — церковь теперь под замком, а я — закон. Захочу — мужа её из-под земли достану, захочу — под землю спрячу».

У Матрёны перехватило дыхание. Она коснулась пальцами краёв своего платка, словно защищаясь.

— Нешто правда, что список на высылку готовит? — шепотом спросила она.

Сваха снова толкнула колесо, и прялка запела свою заунывную песню.

— Правда, девка. Ты в том списке первая. И Андрей твой — первый на пулю. Подумай, Мотря... Кузнец ведь не просто власти хочет. Он тебя выкупить хочет у самой смерти. Но цена-то... ох, тяжела цена будет.

Вышла Матрёна от свахи сама не своя. В лицо ей ударил колючий, сырой ветер. За порогом Ниновка казалась безжизненной. Сумерки густыми синими тенями сползали к реке, кутая покосившиеся плетни. В воздухе стоял тяжёлый дух горелой соломы и прелой навозной жижи — запах весны, которая не сулит добра. Она шла по раскисшей колее, и каждый шаг давался с трудом, будто сапоги прилипали не к грязи, а к самой беде.

У поворота к кузнице из темноты выплыл силуэт. Крупный, плечистый, он казался частью самой ночи. Пахнуло железом и горелым углём. Герасим стоял, прислонившись к стене, и в темноте была видна только алая точка его самокрутки.

— Не спеши, — голос кузнеца прозвучал низко, с хрипотцой. — От судьбы не убежишь, а я твоя судьба и есть, пока Андрей по лесам соснам поклоны бьёт.

Матрёна остановилась, выпрямив спину. Внутри всё дрожало, но взгляд остался твёрдым.

— Судьба у меня одна, Герасим, перед Богом в церкви обещанная. А ты не судьба, ты — горе наше.

Герасим сделал шаг вперёд, и свет луны выхватил его лицо — осунувшееся, с горящими, почти безумными глазами.

— Церковь теперь под замком, Мотря. А ключи от жизни твоей и Андреевой — вот они, — он медленно сжал кулак. — Одним росчерком пера из леса его выманю... или в землю уложу. Подумай. Ночь у тебя есть.

Он развернулся и ушёл в темноту кузницы, оставив её одну среди пустой улицы.

     Продолжение тут:http://proza.ru/2026/04/18/903