Высота Такмака

Высота Такмака
Рассказ

1. Мост
Утро на Коммунальном мосту пахло окалиной, морозной сыростью Енисея и страхом. Страх — это когда ты висишь на двух восьмимиллиметровых верёвках под пролётом, а мимо, сотрясая бетонное нутро, грохочет первый утренний трамвай.

Вадим Круглов, сорока пяти лет от роду, страха не помнил. Он помнил ветер. Помнил вес инструмента в руках. Помнил, как леденеет борода, если не обмотать лицо баффом. Вися на «беседке», он медленно протягивал гирлянду светодиодной подсветки вдоль фермы моста. Внизу, метрах в тридцати, чернела незамерзающая полынья — дыхание могучей реки.

Напарник Саныч, грузный мужик с лицом цвета пережжённого кирпича, страховал его наверху, периодически свешиваясь через перила и матерясь сквозь мегафон на студентов, которые норовили проехать на самокатах по скользкой наледи.

— Вадик! Хорош елозить, давай крайнюю фазу цепляй, и на обед! У меня борода к леерам примерзла! — раздалось в рации.

Вадим глянул вниз. Не в пропасть, а туда, где серое полотно реки уходило к горизонту, к рыжим перьям заповедника «Столбы». Красота. Нетронутая, древняя, наплевавшая на миллионник людей внизу.

Он закрепил последний зажим и дернул спусковое устройство, проваливаясь вниз, к грязному снегу обочины.

— Обед, — коротко бросил он Санычу, закуривая сигарету с мятным фильтром. — «Юрта»?

— Куда ж ещё. Только чур я сегодня не за рулём, у меня спина клинит.

В стареньком «Паджеро Спорт», пропахшем оружейным маслом и сырой овчиной, Вадим прогревал мотор, когда зазвонил городской телефон. Это был странно: его номер знали только диспетчеры ТЭЦ да пара старых друзей-геологов.

— «Высота 24», — буркнул он, зажав трубку плечом.

Голос в трубке был тонким, но без нотки просительности. Скорее, командным.

— Здравствуйте. Мне нужен специалист по работам на высоте в условиях обледенения. Крайне срочно. Рекомендовали вас.

Вадим поморщился. «Рекомендовали» обычно означало «больше никто не берется».

— Приезжайте в офис. Складская, 12. После обеда. С собой паспорт и фотографию объекта.

Он дал отбой прежде, чем успел услышать ответ. В зеркале заднего вида отражались мутные фары и серое, выхолощенное зимой небо Красноярска.

2. Метеоролог
Офисом гордо именовалась бытовка на первом этаже старого производственного здания в районе Зеленой Рощи. Из окна был вид на гигантскую градирню ТЭЦ-1, извергающую в воздух густые клубы пара, и на бесконечные гаражи-ракушки.

Когда Аля Коваль вошла, стряхивая снег с воротника огромного, явно с чужого плеча, тулупа, Вадим сначала решил, что это школьница забежала погреться. Худая, остроносая, в смешных круглых очках с толстыми линзами, за которыми глаза казались неестественно большими и серьезными.

— Я звонила. Насчет обледенения.

Саныч, заваривавший чифир в углу, присвистнул. Вадим молча кивнул на расшатанный венский стул.

— Девушка, вы, простите, сантехник? Или, может, санэпидемстанция? На каком объекте работа? Крыша «Кванта»? Там гололёд, мы не лезем без промышленной страховки и ограждений.

Аля достала из рюкзака мятый лист ватмана. На нем от руки, тушью, была нарисована скала. Знакомая до боли каждому красноярцу скала с плоской, как стол, вершиной и отвесным восточным склоном.

— Такмак, — сказала она. — Центральный кулуар. Высота от подножия около ста сорока метров. Там стоит анемометр Вильда. Прибор 1974 года. Механический. Показывает направление и силу ветра точнее современных ультразвуковых датчиков. Он обледенел и встал. Мне нужны показания до начала циклонного шторма. Через трое суток будет ветер тридцать метров в секунду. Если мы не снимем данные сейчас, годовой цикл наблюдений прервется.

Она говорила это, не глядя на Вадима, а разглядывая потрескавшуюся фотографию пика Путорана на его стене.

Вадим поднялся. Рост у него был под метр девяносто, и в тесной бытовке он выглядел медведем, посаженным в клетку для хомяка.

— Девушка... как вас?

— Аля. Алевтина.

— Аля, — он выдохнул облако пара. — Зимой на Такмак лезут только самоубийцы и спасатели МЧС. Вы предлагаете мне стать первым за деньги? Я не берусь. Это не промышленный альпинизм, это... хулиганство.

— Высота для вас проблема? — в голосе Али прозвучал холодок, не имеющий отношения к погоде за окном. — Я читала про вас статью в «Городских новостях». Вы чинили шпиль на краевой администрации без люльки, на одних жумарах. Там девяносто метров.

— Там бетон. Там крепеж. Там, — Вадим постучал пальцем по виску, — внизу люди ходят, и ты понимаешь, зачем висишь. А там... ветер с Енисея, голый камень, да ваши дурацкие вертушки.

Аля поправила очки. Кончик носа у нее покраснел.

— Хорошо. Спасибо за уделенное время.

Она вышла, аккуратно прикрыв за собой тяжелую железную дверь. Вадим сел и долго смотрел на оставленный на столе рисунок скалы. Саныч хмыкнул в усы:

— Видал я таких. Упрямая. Как моя бывшая. Если что, ищи себя на Караульной горе, под часовней, грехи замаливать.

3. Облепиха
Через два дня Вадим зашел в кафе «Юрта» на центральном входе в заповедник. Он любил это место за запах кедровой бочки и настоящий, кислый облепиховый чай, а не тот сироп, что подают в городе.

Аля сидела за столиком у окна, за которым кружил редкий снег. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем и была разложена какая-то метеокарта с изобарами. Она не удивилась, увидев его.

— Садитесь, — сказала она, не отрываясь от линий на бумаге. — Тут сквозняк.

Вадим сел напротив. Заказал чай. Молчание длилось минуты три, наполненные гулом печки-буржуйки.

— Почему вы решили, что я передумаю? — спросил он наконец.

— Потому что вы пришли, — Аля подняла на него взгляд, и он впервые заметил, что глаза у нее не просто большие, а цвета выцветшего на солнце сигнального флага — серо-голубые, выжженные. — И потому что вас заедает. Месяц прошел? Два? Как вы в последний раз делали что-то не по инструкции? Вы же альпинист. Вы задыхаетесь внизу.

Он вздрогнул. Слова ударили точнее, чем мороз по лицу. Она была права. Он ушел из геологии, чтобы не умереть в тундре с бутылкой спирта, а теперь умирал в гараже с кружкой чифира.

— Снарягу готовлю свою. Ваши веревки — мусор, — буркнул он. — Выходим завтра в шесть утра. Идет снегопад, значит, видимости не будет. Надеюсь, у вас есть «кошки»?

— Есть. И ледоруб.

Она улыбнулась впервые за всё время. Улыбка преобразила ее лицо, сделав его не испуганно-птичьим, а озорным, почти детским.

— Только борщ с вас, — добавил он и отхлебнул обжигающе-кислый чай.

4. Кулуар
Такмак зимой — это не скала. Это огромный оскаленный клык дракона, заросший ледяной шерстью. Центральный кулуар, по которому летом бегают туристы в кедах, превращается в желоб, забитый фирном, льдом и сброшенным ветром мусором.

Вадим шел первым. Связка была короткой, всего пять метров. Каждое движение «кошки» по скальнику отдавалось в ушах скрежетом. Дышалось тяжело. Аля шла второй, ловко перебирая веревку, не отставая. Оказалось, в своем Краснодаре она занималась скалолазанием.

— Не так резко! — крикнул Вадим, когда она качнулась на ледовой полке. — Здесь не искусственная стенка, здесь камень гнилой!

Она остановилась, прижавшись щекой к холодному граниту. На высоте семидесяти метров открывался вид на Красноярск, затянутый рыжей дымкой выбросов. Город лежал внизу, как схема, начерченная на грязном снегу.

И тут случился рывок.

Аля поставила ногу на обледенелый уступ, припорошенный свежим снегом. «Кошка» не зацепилась, проехала с отвратительным металлическим визгом, и девушка, взмахнув руками, как подбитая птица, поехала вниз по кулуару.

Веревка натянулась струной. Вадим уперся ногами, вогнав ледоруб в щель. Торможение было жестким. Алю дернуло и развернуло лицом к скале. Она повисла на станции, судорожно хватая ртом воздух.

Вадим, не теряя самообладания, быстро спустился на пару метров и подхватил ее под локоть. Теперь они висели почти вплотную друг к другу. Ее очки запотели и съехали набок. На щеке краснела царапина.

— Метеоролог, блин, — выдохнул он паром ей в лицо. Голос звучал сердито, но руки, поправляющие страховочный ус на ее беседке, двигались предельно бережно. — Скользко же. Я же сказал: ищи трещины, а не снег.

Она молчала, глядя куда-то в район его шрама над левой бровью. Губы у нее дрожали то ли от холода, то ли от шока. Вадим понял, что его рука всё еще лежит на ее плече, придерживая. Он убрал руку.

— Спасибо, — тихо сказала она, и звук утонул в завывании ветра.

— Не за что. Пошли. Осталось полсотни метров.

5. Вершина
Прибор стоял на старом железном треножнике, прикрученном к скале ржавыми анкерами. Действительно, анемометр Вильда. Эдакий винтажный агрегат с жестяной стрелкой и доской, обросшей льдом, как борода Кощея.

Пока Вадим, ругаясь сквозь зубы, обстукивал лед с оси прибора и пытался провернуть замерзший подшипник, Аля сидела на краю обрыва, свесив ноги в пропасть, и что-то записывала в блокнот.

— Сделал! — крикнул он наконец. Флюгер с жалобным скрипом дернулся и встал строго на Юго-Запад. — Двести сорок пять градусов. Скорость около девяти. Сойдет?

— Идеально! — Аля хлопнула себя по карманам тулупа. — Вы... Вы волшебник, Вадим Сергеевич.

Он достал из своего старого рюкзака «Ермак» термос и две алюминиевые кружки.

— Садитесь. Пейте. Горячее.

Он разлил по кружкам густой, наваристый борщ, который с утра заботливо упаковал Саныч. Запахло чесноком и укропом. На вершине скалы, под самым небом, в двадцатиградусный мороз, это был запах другого мира. Мира, где живут люди.

Аля отпила глоток, зажмурилась. Потом достала из-за пазухи бумажный сверток.

— Это вам. Бутерброды с сервелатом. Вы говорили, что отвыкли от домашней еды.

Они ели молча. Внизу, далеко-далеко, словно с борта самолета, был виден Коммунальный мост — тот самый, с которого всё началось. Дымка рассеялась, и над городом зажглось холодное, но невероятно яркое зимнее солнце.

— Красиво тут, — сказала Аля. — Дома, в Краснодаре, зима мокрая и серая. А здесь... свет.

— На Столбах всегда свет, — ответил Вадим. — Это место силы. Я когда из маршрутов возвращался, всегда первым делом на Такмак шел. Как к врачу.

Аля повернулась к нему. В очках отражался огромный оранжевый диск солнца.

— А почему вернулись? С Севера?

Вадим долго молчал. Потом ткнул пальцем вниз, где дымили трубы ТЭЦ.

— Искал там уран. Чтобы им ракеты заправлять и всех врагов победить. А нашел пустоту. А здесь хоть понятно: если трубу починил, то у бабки в Зеленой Роще батареи горячие. Есть в этом смысл. Простой, как полено.

Она вдруг улыбнулась той самой, светлой улыбкой.

— А я сюда сбежала. От маминой опеки. Думала, будет тоска и ссылка. А оказалось, здесь есть всё. Даже... анемометр 1974 года, который показывает правду.

6. Набережная
Спуск прошел в рабочем темпе, без приключений. У подножия скалы, где тропа уходила в заснеженный лес к кордону, они остановились перевести дух.

Вадим смотрел на ее раскрасневшееся лицо, на снег, запутавшийся в волосах, выбившихся из-под шапки. Он чувствовал странное, забытое тепло в груди. Как будто он отогрел не прибор, а что-то внутри себя.

— Домой вас подброшу, — сказал он.

В машине пахло всё той же овчиной и соляркой. Аля сидела на пассажирском сиденье, прижимая к груди рюкзак. На заднем сиденье дремала овчарка Тайга, приоткрыв один глаз и изредка постукивая хвостом по обшивке.

Ехали через центр. Проспект Мира сиял гирляндами, мимо проплыла тяжелая громада Краеведческого музея.

Остановились у сталинки с высокими окнами. Аля не спешила выходить.

— Вадим Сергеевич... работа окончена? — спросила она почти шепотом.

— Окончена, — кивнул он, глядя прямо перед собой на заиндевевшее лобовое стекло. — Прибор снят. Данные у вас.

Аля кивнула. Взялась за ручку двери.

— Стойте.

Она замерла. Вадим шумно вздохнул.

— Через три дня я иду на Второй Столб. Там ветки лиственницы нависли над тропой. Спилить надо. Высота метров двадцать всего, ерунда. Но если честно... одному скучно. И кофе остывает. Составите компанию?

Аля улыбнулась в воротник тулупа. Посмотрела на шрам над его бровью, потом на Тайгу на заднем сиденье.

— Только если борщ снова с вас. У меня дома плитка сломалась, а есть хочется чего-то настоящего.

Она выскользнула из машины и, не оглядываясь, побежала к подъезду.

Вадим заглушил мотор. Салон наполнился тишиной, нарушаемой только сопением собаки. Он посмотрел на небо. Где-то там, на вершине Такмака, в темноте, вертелся старый флюгер, ловя порывы ветра. И впервые за много лет ему показалось, что его собственный флюгер тоже сдвинулся с мертвой точки.

Он завел мотор и поехал не домой, а в круглосуточный магазин за мукой, маслом и яйцами. Саныч говорил, что для блинов нужен особый настрой. Настрой у Вадима Круглова, промышленного альпиниста 45 лет, сегодня был отличный.