Квантовая симуляция будущего. Глава 34

34. «Машина времени». Аничков мост

И вот настал долгожданный день. Лена хлопнула по клавише клавиатуры, откинулась в кресле и бросила на меня хитрый взгляд.

— Вы что-то имеете мне сказать? — прищурился я.

— Держитесь крепче за край стола, Максим Сергеевич, — раздался ироничный голос Тургора. — Вы можете немножко упасть с кресла!

— Я сделала это, Макс! — глаза Лены светились от радости.

— Доработала фреймворк?! — спотыкаясь, я вскочил с кресла.

— А я ведь предупреждал, — язвительно заметил Тургор.

— Да! Теперь мы сможем не только моделировать будущее, но и плавно перемещаться во времени. Я практически смоделировала «Машину времени».

— Как это? — удивился я.

— Долго объяснять! Лучше сам погрузись в симуляцию и оцени новые возможности нашей системы.

— Я готов! — заинтригованно воскликнул я.

— Через десять минут запускаю симуляцию… Надевай шлем...

— … 1712 год, — прозвучал в голове голос Тургора, и туман начал постепенно растворяться.

Воздух на берегу Безымянного Ёрика был густым, словно бульон, сваренный из запахов хвои, мокрой ольхи и сладковатой гнили болот. Гнус стоял столбом, лез в глаза, в рот, вонзался в потную кожу. Давящий гул от мириад комаров, кружащих облаком над всем живым. Солнце едва пробивалось сквозь чащу корабельных сосен и елей. Свет — зелёный и тусклый, как в подводном царстве.

Я стоял на краю широкой, только что прорубленной просеки. Земля под ногами — не земля, а жижа из глины, перемятой хвоей, рыхлого торфа и вывороченных с корнями пней. Всюду лежали стволы-исполины, будто полёг великанский лес после побоища.

Звук — это не стук, а глухой, разноголосый гул. С разных концов просеки доносились удары топоров: сочные, влажные — в сырую древесину, и сухие, звонкие — в подсушенную. Вторил им скрип пил и тяжкое, с хрустом, падение очередного великана.

Где-то неподалёку солдат-надсмотрщик в длинном кафтане, серый от грязи и усталости, кричал на пленных шведов:

— Skynda, skynda! (Торопиться, торопиться!) — не понимая чужой речи, но жестом показывая, чтобы те шевелились резвее.

В ответ — хриплая, отрывистая ругань на своём языке. Двое пленных, в порванных синих мундирах без пуговиц, лица в грязи, волокли бревно. Один, с рыжей щетиной, бормотал другому:

— H;ll ut, Lars… H;ll ut… (Держись, Ларс… Держись…)

— Fan ta den h;r tr;skmarken… (Чёрт бы побрал это болото…) — сплюнул второй, едва переводя дух.

Лица пленников — бледные, осунувшиеся, глаза — осторожные.

— Vi arbetar… l;ngsamt… marken ;r mjuk… (Работаем… медленно… земля мягкая…) — бормотал он, будто оправдываясь.

Другой, рыжебородый, тихо добавляет:

— B;ttre ;n f;ngl;gret… kanske… (Лучше, чем в лагере… может быть...).

Русский надсмотрщик, не улавливая смысла, но чувствуя интонацию, бросает через плечо:

— Не гунди, иноземец. Дело делай. Мост твой же держать будешь, коли надо.

Шведы переглядываются — то ли с усталостью, то ли с глухой насмешкой, — но продолжают работу. Каждый их шаг вяз в глине, каждый вздох смешивался с запахом дёгтя: неподалёку на плоту стояла большая кадка со смолой, чёрная, густая, такая едкая, что резала нос даже на расстоянии.

Плотники в грубых холщовых рубахах и портках, подпоясанные верёвками, подносили к ней доски, пропитывали их, чтобы река не сгрызла дерево в первый же год.

Русские работные люди в заскорузлых армяках и портках, лаптях по колено в грязи, обливаясь потом, рыли канавы для отвода воды. Запах пота и кожи, смешанный с дымом, создавал тяжёлую ауру.

— Гнус велик зело, людям и лошадям работать в тяготу… — сказал один из них, отмахиваясь от надоедливых насекомых.

— Господи, помози… — вздохнул другой. — А я те говорю, как вытащим сию топь досуха, тут и мост закладывать станут. Через реку-то эту.

— Какой мост, Тихон?

— Слышал, инженер-немец чертит уже. Мост деревянный, зело потребный будет. Царь-батюшка указал першпективу чинить.

— Плавно переносимся на три года вперёд, — снова прозвучал в голове голос Тургора.

Пространство вокруг замерцало и завибрировало. Мартовская грязь и коряги под ногами потекли светлыми линиями, словно жидкое золото, а деревянные доски мостовой выросли из воздуха, окрашенные тёплыми янтарными оттенками. Ремесленники мелькали ускоренно, их движения оставляли за собой размытые световые шлейфы, молоты и гвозди искрились крошечными вспышками, а запах хвойной смолы растворялся в прозрачном холодном воздухе...

— … 1715 год, — предупредил Тургор, когда пространство вокруг перестало мерцать и перед глазами возникла новая картина.

Широкая деревянная арка свежего моста, ещё темнеющая от смолы, на дубовых сваях, с тяжёлыми деревянными перилами и разводным пролётом посредине, тянулась над водой. Доски, положенные плотными рядами, источали острый запах хвойной стружки, смолистых капель и утреннего холода. Первый Аничков мост — неказистый, но мощный, стоял — пока ещё неуверенно, словно прислушивался к собственному скрипу, — но уже соединял два берега, которые до этого казались слишком далёкими друг от друга.

Над Ёриком разлилась хрустальная дымка. Температура была прохладной, ветер с реки обдувал лицо. Народу собралось изрядно — от рабочего люда до чиновных людей в кафтанах. Гул комаров отступил перед гулом человеческих голосов.

Двое местных крестьян в зипунах и лаптях, стоя в стороне, наблюдали с любопытством и недоверием.

— И пошто он разводной-то? — почесал затылок один. — Кому по Ёрику этому плавать? Барки, што ль, пойдут?

— Не наше это дело, — ответил другой. — Начальству видней. Только смотри, какая стать! Теперь, поди, и пошлину с проезда снимать станут, как на других заставах...

— Гляди, как бы не размыло паводком, — ворчал старый плотник, простукивая топорищем сваю. — Ёрик-то сердитый, норов подмыть. Но, чай, выдержит. Крепко рубили!

Чиновник в длинном тёмном кафтане, сопровождаемый инженером-немцем в камзоле, чулках и башмаках с пряжками, важно обходил мост, ощупывая перила.

— Так, так… По чертежу, значит? — проговорил чиновник картавя. — Доложу подьячему, дабы в ведомость внесли. Мост на Анишковой заставе, что на Безымянном Ёрике. Сие есть потребнейшая вещь для государевой дороги.

— Ja, ja, alles in Ordnung (Да, да, всё в порядке), — кивнул немец и продолжил на русском с сильным немецким акцентом. — Разводной механизм функционирует. Можно пропускать малые суда.

На северной стороне появились солдаты Преображенского полка: трое десятков молодых, но закалённых людей, выстроившихся ровной линией. Блестят медные пуговицы, холодно звенят удила на лошадях сопровождающих офицеров. Шинели тёмные, тяжёлые, на сапогах — свежие следы мартовской грязи.

Офицер с усами, коротко постриженный, воскликнул:

— По приказу! Испытание моста! Шаг равняй!

И солдаты начали движение. Ритм их подхода к мосту был отчётлив, тяжёл, как удар молота по дереву: «туп – туп – туп – туп…»

Когда первая шеренга ступила на настил, мост будто затаил дыхание. Доски едва слышно вздрагивали под сапогами, но держались. Солдаты шли, проверяя каждый прогиб телом строя.

— Слышь, Никодим, как поёт? — прошептал один из плотников.

— Не жалобно, а гордо. Значит — живой, — ответил другой.

Солдаты проходят почти до середины, когда офицер резко поднял руку:

— Остановись!

Строй замер. Мост слегка вибрировал, но не прогибался. Офицер посмотрел вниз, на воду, затем на опоры:

— Надёжно. Пока надёжно.

Солдаты продолжили движение к противоположному берегу. Плотники, выдохнув, смотрели вслед — будто провожают собственное дитя в первый поход.

Но испытание продолжалось. Теперь к мосту подъехали три тяжёлые повозки, нагруженные мокрым сеном, бочками и мешками провизии. Лошади фыркали, чувствуя новое строение под копытами, их сбруи пахли металлом и глиной.

Кучер в овчинном полушубке крикнул:

— Посторонись! Дорогу! Пробовать будем!

Первая повозка въехала на мост, доски глухо приняли на себя вес. Колёса, покрытые слоем глины, оставляли влажный след на свежем древесном настиле.

— Эй, не быстро! — выкрикнул плотник Аксён. — Пусть мост к весу привыкнет!

Кучер только поднял руку и чуть придержал лошадей. Скрип усилился — долгий, натужный, но уверенный. Повозка медленно продвигается вперёд. Две другие последовали за ней.

— Гляди-ка… держит… — произнёс старший мастер, и в этих двух словах было слышно больше гордости, чем если бы он произнёс длинную речь.

Собравшиеся вокруг рабочие, стражники, несколько купцов и просто любопытных прохожих обсуждали испытание, как событие, достойное летописи.

— Это ж какое дело — реку перешли не по льду, а по мосту!

— Не слыхать было раньше, чтоб столь широкий перелёт... — шептал купец, — поди-ка, да возьмётся над речищем такая дерзость!

— Может, и торг теперь пойдёт по-иному. Люди через мост пойдут — всё изменится.

— Плавно переносимся на сорок пять лет вперёд, — раздался в голове голос Тургора.

Доски постепенно потемнели и превратились в гранитные блоки, которые вспыхивали серебристыми отблесками при каждом движении солнца. Люди вокруг ускоренно облачались в строгие костюмы и шинели — их фигуры то растворялись, то возникали в мгновенных вспышках цвета: тёмно-синий, серый, охристый. Скульптуры на мосту проявлялись как силуэты из света и тени, а шаги по камню оставляли тонкие волны, вибрирующие в воздухе.

— … 1760 год, — объявил Тургор, когда мельтешение прекратилось, и я увидел обновлённую картину.

Мост перестроен в камне. Стоит величественно: гранитные перила, массивные опоры, строгие линии архитектуры. Каменная поверхность моста ещё не отполирована временем: на ней — едва заметные следы резца, шероховатость, говорящая о свежей работе мастеров.

Воздух изменился. Запах сырого леса и смолы окончательно вытеснен ароматами угольной пыли, конского навоза и пряным ароматом парфюма купцов, что уже не стыдятся французских отдушек. Над водой — густой запах сырости и каменной пыли. Ветер приносит с Невы солёную ноту, смешиваясь со смоляным запахом телег, которые проворачивают путь по Невскому проспекту.

Но главное новшество, меняющее всё, – это фонари. На изящных кованых столбах горят первые масляные фонари, отбрасывая на камень неровные круги желтоватого света.

Гул города теперь постоянный: стук копыт, скрип колёс, гомон голосов.

По мосту движется пёстрая толпа. Кареты и коляски с гербами, гвардейские офицеры в белых мундирах, купцы в парчовых камзолах, дамы в кринолине, солдаты в плотных шинелях. Слышен иноязычный говор: немецкие купцы, шведы, матросы с иностранных судов.

Двое купцов, остановившись у перил, обсуждают новшество:

— Вот это, братец мой, по-нашему! Не то что тот деревянный, коий каждую весну починивать надобно было. Ноне и фонари, слышь, по всей першпективе ставить будут. По-столичному выходит!

— Оно-то так, да только, поди, и пошлины за проезд вздёрнули. А свет сей масляный — одна видимость, коптит, а не светит. Для господской, чай, забавы...

Молодой офицер в мундире, прогуливаясь с дамой под руку, с важностью поясняет:

— Видите, сударыня, какая стала твердыня! Сей мост ныне — украшение столицы. Говорят, его сиятельство граф Растрелли сам чертежи оные одобрял. Совсем иной вид у проспекта!

Дама, щурясь, отвечает:

— Ах, да, mon cher... И фонарики презабавные. Только что-то холодно от камня сего, неласково. И пусто как-то на быках этих... Недостаёт украшений, амуров резных...

Возчик, пропускающий карету, бурчит себе под нос:

— Шире сделали, а тесноты меньше не стало... Вся знать сюда повалила. Эх, стоять теперь тут, пыль глотать, покуда их милости разъедутся...

Фонарщик в засаленном армяке, карабкаясь по приставной лесенке, чтобы поправить фитиль, перекрикивается с товарищем:

— Вась! А не слизать ли нам масла маленечко? Всё равно сих стеклянных шаров до ночи полдюжины камнями побьют... Народ ноне озорной!