Глава 3. Вне протокола

Старая немецкая дорога на Гвардейск в первом часу ночи казалась тоннелем, ведущим в никуда. Вадим крутил педали своего старого «горника», чувствуя, как прохладный летний ночной воздух обжигает легкие при каждом вдохе. Над асфальтом стелился туман — плотный, клочковатый, он заглатывал слабый свет велосипедного фонарика. С каждым поворотом колеса город, где в многоэтажке на окраине хрипел аппарат ИВЛ, оставался позади, превращаясь в точку на карте его памяти.

Мир сузился до пятна света на разбитом асфальте. Вадим намеренно избегал основных трасс, петляя по второстепенным дорогам, где из-за деревьев на дорогу смотрели пустые глазницы заброшенных кирх. Здесь не было патрулей, не было лишних глаз. Только он, скрип цепи и тяжелый ритм его собственного сердца.

Внутренний монитор Вадима, отточенный тысячами часов в виртуальных кабинах, продолжал работать в фоновом режиме. Он не замечал усталости в ногах. В его сознании, слой за слоем, разворачивалась схема кабины Pilatus PC-12NGX.

«Battery start. Check voltage. Twenty-four volts minimum», [«Запуск от аккумулятора. Проверка напряжения. Минимум 24 вольта». (англ.)] — шептал он под нос, попадая в такт вращению педалей. — «Strobes — OFF. Landing lights — OFF . Нам нужна темнота». [«Импульсные маяки — выключены. Посадочный свет — выключен». (англ.)].

Он боялся. Но это был не тот страх, который сковывает движения. Это был технический ужас перед неизвестностью. Вадим не боялся ракетных комплексов С-400, которые, как он знал, прятались в лесах под Янтарным. Он не боялся тюрьмы. Он боялся того, что реальность окажется «несовместимой». Что когда его пальцы, привыкшие к пластиковым кнопкам с легким кликом, коснутся реального рычага управления двигателем (Condition Lever), тот не сдвинется с места. Что металл окажется слишком тяжелым, механика — слишком тугой, а аналоговые приборы — те маленькие круглые окошки, которые дублируют электронику на случай сбоя — покажут цифры, которые он не сможет расшифровать в темноте.

В симуляторе всё было стерильно. Там не было запаха горелого масла, не было вибрации, от которой немеют зубы, не было «чувства задницы», как говорил Степаныч.

«А если я не смогу зафиксировать грузовой люк? Если гидравлика замкнет от сырости?» — эти мысли жалили больнее, чем секущий в лицо ледяной туман.

Вадим притормозил у развилки. Тень от придорожного дерева упала на его лицо, разрезая его пополам. Он достал телефон, на секунду включил экран. Яркость на минимуме. До «Майского» оставалось три километра.

Он снова нажал на педали. Теперь дорога пошла через лес. Деревья смыкались над головой, образуя готический свод. Вадим выключил фонарик. Глаза, привыкшие к темноте, различали едва заметную серую полосу дороги. Одиночество здесь было абсолютным. Он чувствовал себя единственным живым существом на планете, которая внезапно превратилась в сложную, враждебную симуляцию с повышенным уровнем сложности.

В какой-то момент он поймал себя на мысли, что его жизнь превратилась в лог-файл. 23:14. Координаты... Скорость 18 км/ч... Цель: Объект RA-07...

Он запрещал себе думать о Нике. Стоило только представить её синие ногти и то, как она смотрела на золотой кубок, как в его безупречном алгоритме происходил критический сбой. Дыхание сбивалось, а руки начинали дрожать. Для того чтобы долететь, ему нужно было перестать быть братом. Ему нужно было стать бортовым компьютером. Холодным. Эффективным. Беспощадным к ошибкам.

Впереди показался покосившийся дорожный указатель, расстрелянный чьей-то дробью еще в девяностые: «Аэродром Майский — 0.5».

Вадим съехал с дороги в кювет. Шины зашуршали по сухой траве и палым листьям. Он протащил велосипед вглубь леса, за густой кустарник, и пристегнул его к стволу старой березы. Движения были автоматическими. Он проверил рюкзак: планшет, мультитул, налобный фонарик с красным фильтром (чтобы не сбивать ночное зрение), летные перчатки.

Он выпрямился и посмотрел в сторону аэродрома. Сквозь деревья проглядывала сетка забора и тусклые огни дежурного освещения на вышке КДП (Командно-диспетчерского пункта).

Здесь, у этого ржавого знака, заканчивалась его прежняя жизнь. Жизнь «золотого мальчика», чемпиона, гордости страны.

Вадим перелез через невысокую канаву и замер в тени огромного дуба. Перед ним расстилалось летное поле. В тумане оно казалось безграничным, как океан. Тишина была такой звонкой, что он слышал, как гудит высоковольтная линия где-то в километре отсюда.

Он был диверсантом. Но не против страны или строя. Он был диверсантом против несправедливости физики. Если мир выстроил вокруг его сестры стену из запретов и «особых режимов», он собирался пробить в этой стене дыру в форме пятитонного самолета.

Вадим надел перчатки. Кожа привычно обтянула пальцы, возвращая ему чувство уверенности. Это были его доспехи. Его интерфейс связи с машиной.

— Ну что, Пилатус, — прошептал он, глядя туда, где в дымке угадывались очертания ангаров. — Давай проверим, насколько твоя реальность отличается от моей.

Он пригнулся и быстрым, бесшумным шагом направился к периметру, стараясь держаться в «мертвых зонах» прожекторов. Каждый его шаг по этой земле теперь был нарушением закона. Но для Вадима, который уже видел перед глазами розовую линию глиссады на Берлин, законов больше не существовало. Существовал только план полета.

Автономный режим. Начало захвата цели.

Аэродром «Майский» спал тем тревожным, чутким сном, который бывает только в закрытых приграничных зонах. Вадим замер в тени вековых лип, растущих вдоль периметра, и превратился в слух.

Тишина не была абсолютной. Ее заполнял низкий, едва уловимый гул трансформаторной будки у ворот — монотонный электрический пульс, который в ночной тишине казался Вадиму рычанием дремлющего хищника. Где-то далеко, на окраине поселка, лениво зашлась в лае собака, но быстро умолкла, словно испугавшись собственной дерзости. Ветер шелестел сухой травой, перекатывая пустые пластиковые бутылки по бетону рулежек.

Вадим вытащил телефон. Экран был выкручен на минимальную яркость, но в этой кромешной темноте он все равно казался слепящим прожектором. На дисплее — сохраненная карта с отмеченными «мертвыми зонами». Он знал, что старая камера над вторым ангаром не поворачивается влево из-за проржавевшего кронштейна, а объектив у КПП частично засвечен уличным фонарем.

— Пора, — прошептал он себе.

Он скользнул вдоль сетчатого забора. Рабица была ледяной и влажной от росы. Пальцы в тонких перчатках цеплялись за ячейки сетки, когда он нашел место, где грунт под забором подмыло весенними дождями. Вадим лег на живот, чувствуя, как холодная сырость мгновенно пропитывает худи. Он прополз под сеткой, обдирая спину о ржавую проволоку, и замер на той стороне.

Он был внутри. Теперь каждое его движение было преступлением против системы, которая еще вчера рукоплескала ему.

Вадим двигался короткими перебежками, используя тени от старых Ан-2, стоящих на приколе. Эти самолеты, облупившиеся и заброшенные, в тумане походили на скелеты доисторических птиц. Но он искал не их.

Он увидел его внезапно, когда обогнул угол главного ангара.

Pilatus PC-12NGX.

В бледном, призрачном свете луны, пробивающейся сквозь рваные облака, самолет не выглядел технологическим шедевром. Он казался огромным белым зверем, запертым в железной клетке аэродрома. Его хищный нос с зачехленным винтом был направлен в сторону запада, а Т-образный хвост высоко задирался в ночное небо, словно плавник акулы, застывшей в глубоких водах.

Вадим затаил дыхание. В симуляторе PC-12 был лишь набором полигонов. Здесь, в пяти метрах от него, это были пять тонн концентрированной мощи. Белоснежный фюзеляж с синей полосой вдоль борта отражал лунный свет с какой-то зловещей матовостью.

Он подошел ближе. Шаги на гравии звучали в его ушах как выстрелы. Остановившись у левой плоскости крыла, Вадим медленно, почти благоговейно протянул руку.

Это был тактильный шок.

Его пальцы коснулись обшивки. Холод. Настоящий, пронизывающий холод авиационного алюминия, который за день впитал в себя сырость Балтики. Это не был податливый пластик его домашнего джойстика. Это был Металл. Живой, вибрирующий от ветра, пахнущий керосином, гидравлическим маслом и чем-то неуловимо техническим — запахом высокого напряжения и пережженного озона.

Вадим провел ладонью по заклепкам. Каждая из них была крошечным бугорком, держащим на себе ответственность за целостность машины на огромной скорости. Он почувствовал стык листов обшивки — идеальный, герметичный. Он коснулся стойки шасси, ощутив липкую смазку на поршне амортизатора.

В этот момент иллюзия игры окончательно рассыпалась. Реальность ударила в нос запахом топлива и обожгла пальцы холодом стали. Перед ним стояла машина, которая не прощала ошибок. В ней не было кнопки «Escape» или функции «Restart». Если он совершит ошибку здесь, этот «белый зверь» просто раздавит его своей массой.

Вадим поднял взгляд на кабину. Остекление отражало звезды. Там, за этим стеклом, находилось его рабочее место. Там были рычаги, которые должны были вырвать его сестру из лап смерти. Но пока он стоял снаружи, отделенный от этой мощи запертой дверью и мертвыми двигателями.

— Ну привет, — прошептал он, и его голос дрогнул в тишине аэродрома. — Извини, что без разрешения. У нас просто нет другого выхода.

Он обошел самолет, снял чехол с винта, проверяя его состояние. Пять лопастей были неподвижны. Вадим коснулся одной из них — композитный материал был гладким и острым. Он представил, как этот винт начнет раскручиваться, превращаясь в невидимый диск, вгрызающийся в воздух.

Внезапно со стороны КПП донесся звук захлопывающейся двери. Вадим мгновенно нырнул под брюхо «Пилатуса», прижавшись спиной к колесу основной стойки. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь аэродром. Гул трансформатора теперь казался ему фоновым шумом его собственной паники.

Луч фонаря охранника скользнул по бетону в паре метров от него. Вадим видел стоптанные берцы человека, слышал его ленивое покашливание. Мир сузился до пространства под фюзеляжем, пахнущего авиационной химией. В этот момент он понял: он уже не просто геймер, мечтающий о полете. Он стал частью этого зверя, его тенью, его нелегальным пилотом.

Охранник ушел. Снова воцарилась тишина. Вадим осторожно выбрался из-под самолета, глядя на темные окна КДП. Он оставался один на один с молчаливой машиной, понимая: самое сложное — превратить этот холодный металл в живое, летящее спасение — еще впереди.

Вадим действовал быстро. Потянув за утопленную ручку основной двери, он услышал мягкое шипение уплотнителей — герметичность кабины была идеальной. Трап-дверь плавно опустилась, коснувшись гравия с едва слышным звуком. Вадим взлетел по ступеням, нырнув в пахнущий дорогой кожей полумрак салона, и тут же притянул дверь обратно, блокируя её изнутри.

Он оказался в капсуле абсолютной тишины.

Протиснувшись между креслами бизнес-класса, Вадим опустился в левое кресло пилота. Сердце колотилось в горле. Он чувствовал себя так, словно занял место за пультом управления божественной машиной. Перед ним в темноте застыли три огромных черных зеркала — дисплеи системы Honeywell Primus Apex.

— Так, спокойно. По чек-листу, — прошептал он, вытирая потные ладони о штаны. — Электрика. Battery 1, Battery 2.

Его рука безошибочно нашла тумблеры на верхней панели. Щелчок — раз. Щелчок — два.

Ничего.

Вадим замер, не сводя глаз с дисплеев. В симуляторе в этот момент кабину наполнял мягкий гул вентиляторов охлаждения, а экраны расцветали логотипами и яркими индикаторами. Но здесь тишина оставалась плотной и мертвой. Он попробовал включить аварийное освещение — ноль. Он щелкнул тумблером «Internal Lights» — кабина осталась черной.

— Нет, нет, нет... — Вадим начал лихорадочно переключать Master Switch туда и обратно. — Только не сейчас!

Он взглянул на маленький аналоговый вольтметр на панели. Стрелка лежала на ограничителе, даже не дрогнув. Самолет был «пустым». Батареи не просто сели — их здесь не было. В условиях простоя и «особого режима» техники, вероятно, сняли аккумуляторы на хранение в теплый бокс, чтобы избежать саморазряда и порчи пластин.

Без питания «Пилатус» был всего лишь пятитонным куском алюминия. Без электричества не сработают топливные насосы, не откроется грузовой люк для Ники, и, что самое главное, стартер не сможет провернуть тяжелый вал турбины.

Вадим откинулся на спинку кресла, чувствуя, как его охватывает паника. Весь его гениальный план разбился о прозаический факт: отсутствие двух свинцово-кислотных блоков по двадцать четыре вольта.

— АПА, — выдохнул он через минуту. — Или склад.

Он знал, что на любом аэродроме есть либо передвижной агрегат питания, либо стеллаж с аккумуляторами в техотделе. «Майский» был маленьким, здесь всё должно было находиться в главном ангаре, в бытовке техников.

Вадим осторожно приоткрыл дверь. Снова прохладный ночной воздух, запах мокрой травы и далекий лай. Он скользнул вниз по ступеням и, пригибаясь, бросился к длинному приземистому зданию ангара.

Дверь техотдела оказалась не заперта — лишь прихвачена на проволоку. Видимо, здесь привыкли к тишине и отсутствию посторонних. Вадим нырнул внутрь.

Здесь пахло иначе. Резкий, тяжелый запах машинного масла, разлитого электролита, дешевого табака и старой, замасленной ветоши. Свет фонарика с красным фильтром выхватил из темноты верстаки, заваленные деталями, ржавые тиски и ряды полок.

Он нашел их в самом углу. Два тяжелых прямоугольных блока в стальных корпусах с мощными клеммами. Рядом на зарядке стоял АПА — тележка с кабелем, но выкатить её незаметно через все поле было невозможно. Оставались только АКБ.

Каждая такая батарея весила около двадцати пяти килограммов. Пятьдесят килограммов мертвого веса, которые нужно было донести до самолета, не привлекая внимания.

Вадим схватил первую батарею за ручку. Металл врезался в ладонь даже сквозь перчатку. Он потащил её к выходу, стараясь не задеть железные стеллажи. Каждый его шаг отдавался глухим стуком в ушах.

Внезапно снаружи послышались голоса.

Вадим замер, прижавшись к стене рядом с дверью. Сердце пропустило удар. Сквозь щели в досках он увидел луч фонаря, скользнувший по траве.

— ...говорю тебе, Степаныч сегодня сам не свой был, — пробасил мужской голос. — Всё ходил вокруг «Пилатуса», вздыхал. Жалко машину, говорит. Стоит, гниет.

— Да ладно тебе, — ответил второй, помоложе. — Сейчас всё стоит. Пошли в караулку, там чайник закипел.

Вадим затаил дыхание. Голоса удалялись, но риск был запредельным. Если бы они решили зайти проверить аккумуляторы, всё бы закончилось прямо здесь, в этой вонючей бытовке.

Когда шаги стихли, Вадим рванулся. Он тащил первую батарею, едва не надрываясь. Мышцы спины ныли, пальцы немели, но в голове стучало только одно: «Ника. Остановка сердца. Ногти. Синий цвет». Эта картина была лучшим допингом.

Он донес первый блок до самолета, спрятал его за колесо шасси и вернулся за вторым. Вторая ходка далась еще тяжелее. Пот заливал глаза, дыхание стало хриплым. Он чувствовал себя не великим пилотом, а обычным грузчиком, чернорабочим смерти.

Наконец, обе батареи были у люка техотсека в носовой части самолета. Вадим знал, где находится разъем. Он открыл небольшую панель, вытащил соединительные кабели и начал подключать клеммы.

Руки дрожали. В темноте, на ощупь, он пытался совместить тяжелые контакты.

— Давай же, сволочь... — шептал он, когда гайка никак не хотела садиться на резьбу.

Наконец, щелчок зажима. И еще один.

Вадим запер люк и снова забрался в кабину. Он сел в кресло, вытирая лицо рукавом. Его руки были черными от мазута и графитовой смазки.

Он снова потянулся к верхней панели. Палец лег на тумблер Battery 1.

Щелчок.

И в ту же секунду тишина взорвалась жизнью.

Тихий, нарастающий гул гироскопов и вентиляторов наполнил кабину. На центральном дисплее вспыхнула надпись: HONEYWELL PRIMUS APEX. Экран заполнился цифрами, лентами скоростей и высот, картой аэродрома и россыпью зеленых индикаторов. Кабина наполнилась мягким, футуристическим свечением авионики.

Вадим посмотрел на вольтметр. Двадцать четыре вольта. Стабильно.

Он не был диверсантом. Он больше не был грузчиком. Теперь он был частью этой светящейся, живой системы.

Экран навигации показывал их текущее положение: крошечный белый самолет на сером фоне аэродрома. Вадим ввел в систему план полета: UMKK (Храброво/Майский) — EDDB (Берлин-Бранденбург).

Система выдала предупреждение красным цветом: AIRSPACE RESTRICTED. [ВОЗДУШНОЕ ПРОСТРАНСТВО ОГРПНИЧЕНО. (англ.)].

— Знаю, — прошептал Вадим, глядя на красную полосу на экране. — Плевать.

Он проверил остаток топлива. Баки были полны почти наполовину — около тысячи фунтов керосина. Этого хватило бы до Берлина и обратно, если не жечь топливо на форсаже и маневрах ухода.

Вадим почувствовал, как к нему возвращается хладнокровие. Технический барьер был взят. Теперь у него был самолет, который дышал вместе с ним. Оставалось самое сложное — превратить этот светящийся кокон в летящую пулю и не дать системе ПВО превратить его в пепел.

Он закрыл глаза, запоминая расположение каждой горящей кнопки. Теперь он был готов.

Свечение дисплеев в кабине казалось Вадиму единственным источником жизни во всей застывшей области. Он завороженно смотрел, как по экранам пробегают строки системной самодиагностики. Он уже протянул руку к панели управления топливными насосами, когда тишину кабины разрезал резкий, сухой звук — хлопок ладонью по фюзеляжу прямо под его окном.

Вадим вздрогнул так, что штурвал дернулся в его руках. Он мгновенно щелкнул тумблером «Master Battery», гася экраны. Тьма навалилась мгновенно, еще более густая и зловещая.

— Вылезай, хакер, — раздался из-за борта знакомый хриплый голос. — Вылезай, пока я охрану не кликнул. Хотя они там спят в обнимку с телевизором, но на звук турбины прибегут даже мертвые.

Вадим почувствовал, как сердце проваливается куда-то в район желудка. Степаныч.

Он медленно спустился по ступеням трапа. Старый механик стоял на гравии, засунув руки в карманы замасленной куртки. Его лицо, изрезанное морщинами, как старая полетная карта, было бледным в свете луны. От него пахло дешевыми сигаретами и бессонницей.

— Ты что здесь устроил, щегол? — Степаныч шагнул ближе, и в его глазах Вадим увидел не ярость, а какое-то бесконечное, горькое разочарование. — Аккумуляторы попер со склада... Я по следам на росе тебя вычислил. Думал, у тебя хоть капля мозгов осталась после Сеула. А ты решил в камикадзе поиграть?

— Степаныч, уйдите, — Вадим стоял, сжав кулаки. — Я всё равно это сделаю. Вы меня не остановите.

— Остановить? — Степаныч горько усмехнулся и подошел вплотную, ткнув пальцем в грудь Вадима. — Мальчик, ты хоть понимаешь, что это? Это не джойстик с вибрацией. Это международный терроризм, угон судна, нарушение государственной границы в особый период. Тебя не диспетчеры встретят. Тебя «сушки» из Черняховска встретят. Знаешь, как выглядит ракета «воздух-воздух» в трех метрах от твоего хвоста? Ты её даже увидеть не успеешь. Просто вспышка — и привет.

— Пусть сбивают, — выкрикнул Вадим, и его голос сорвался на подростковый фальцет. — Какая разница? Здесь она тоже умрет! Только медленно и в мучениях, под шипение этого чертового ящика!

Степаныч замер. Его рука, занесенная для очередного жеста, опустилась. — О чем ты?

Вадим лихорадочно полез во внутренний карман куртки и вытащил смятую распечатку письма из «Шарите». Он почти сунул её в лицо механику. — Вот! Посмотрите! Они её принимают. Ждут. Там есть лекарство, там есть шанс. А наши чиновники написали «отказ». «Сложная обстановка», Степаныч! Для них её жизнь — это просто помеха в расписании военных рейсов.

Степаныч вытащил из кармана старые очки со сломанной дужкой, водрузил их на нос и долго, внимательно читал письмо, подсвечивая себе крошечным фонариком-брелоком. Вадим видел, как двигаются губы старика, как дрожит листок в его тяжелых, мозолистых пальцах.

— И ты... ты решил сам? — тихо спросил механик, возвращая бумагу.
— Я видел её руки сегодня, Степаныч, — Вадим заговорил быстро, захлебываясь словами. — У неё ногти синие. Она задыхается, даже когда просто пытается сказать «привет». Левин сказал, у нас сорок восемь часов. Если я не вылечу сейчас, через два дня этот «Пилатус» мне уже не понадобится. Ничего не понадобится. Я пилот, Степаныч! Вы сами говорили, что я летаю лучше, чем дышу. Так дайте мне это доказать! Не ради кубка, ради неё!

Старик молчал долго. Казалось, целую вечность. Он смотрел на белый фюзеляж самолета, потом на темное, равнодушное небо Калининграда.

— Это самоубийство, — повторил он, но уже без прежней уверенности. — Ты не пройдешь зону ПВО. У них радары видят каждую ворону.

— У «Пилатуса» низкая ЭПР, если идти на сверхмалой, — Вадим заговорил на языке цифр и графиков. — Я изучил карту рельефа. Если я нырну в пойму Преголи, а потом уйду над лесами к границе... На высоте пятнадцати метров они меня не возьмут. Я геймер, Степаныч. Я знаю, как обманывать алгоритмы.

— Ты дурак, Вадик, — Степаныч вдруг сплюнул на землю и яростно потер лицо руками. — Геймер он... Алгоритмы... Там живые люди за пультами сидят, у них приказ.

Он снова замолчал, а потом вдруг резко, по-военному, выпрямился. Его глаза сверкнули из-под густых бровей.

— Слушай меня сюда, смертник. Если ты запустишь турбину так, как ты это делал в своих игрушках — по перегреву ITT встанешь прямо здесь, на рулежке. У этой машины капризный нрав на старте. И аккумуляторы ты поставил криво, я по звуку контактов слышу.

Вадим замер, боясь спугнуть этот момент.

— Степаныч... вы...

— Цыц! — прикрикнул старик. — Слушай и запоминай. Я помогу тебе подготовить борт. Я проверю масло, давление в амортизаторах и выкину нахрен лишние кресла, чтобы твои носилки влезли. Я покажу тебе, как обмануть систему пожаротушения, если придется выжимать из движка всё на форсаже. Но!

Он схватил Вадима за плечо и сжал так, что парень поморщился.

— Взлетать ты будешь сам. В то кресло я не сяду. У меня внуки, Вадик. И у меня совесть, которая меня сожрет, если я подпишусь на угон. А ты... — Степаныч посмотрел на него со смесью ужаса и восхищения. — Ты уже не человек. В тебе после этого Сеула что-то перегорело. Ты теперь как этот их компьютер «Honeywell». Холодный, быстрый, пустой. Тебе не страшно, потому что ты считаешь шансы, а не чувствуешь смерть.

— Мне страшно, Степаныч, — тихо признался Вадим. — Очень страшно.

— Нет, малый. Тебе просто «недостает данных», — старик горько усмехнулся. — Ладно. Хватит сопли размазывать. У нас три часа до рассвета. Если хочешь уйти незамеченным — надо шевелиться. Охранник на КПП — мой кум, я его отвлеку, скажу, что зашел ключи забрать.

Степаныч обернулся к самолету и хлопнул его по борту, как старую лошадь.
— Если уж собрался в ад, — проворчал он, — то хоть двигатель запусти по-человечески. Пошли, «компьютер». Посмотрим, на что твои нейроны годны против реального железа.

Вадим смотрел на широкую спину механика, уходящего к техническому боксу, и чувствовал, как ледяная корка на его сердце дает трещину. Он был не один. И в этом темном, закрытом мире это было важнее любой авионики.

— Спасибо, Степаныч, — прошептал он в темноту.

— В Берлине «спасибо» скажешь, если не сгоришь над Польшей, — донеслось из тумана. — Работай давай!

Внутри ангара было еще темнее, чем на летном поле. Туман здесь отступал перед густыми запахами застарелого машинного масла, авиационного керосина и пыли, копившейся десятилетиями. Степаныч двигался в этой темноте с уверенностью призрака, знающего каждый кирпич в своем склепе. Он не зажигал основного света, ограничившись тусклым налобным фонарем, луч которого нервно прыгал по серебристому фюзеляжу «Пилатуса».

— Давай, малый, хватай за край. Только не дергай, композит — штука нежная, не брезент на «Аннушке», — проворчал старик, забираясь на стремянку.

Они начали со снятия чехлов. Плотная темно-синяя ткань, защищавшая остекление кабины и воздухозаборники, казалась неподъемной от впитавшейся ночной влаги. Вадим тянул на себя край, чувствуя, как ледяная вода стекает за рукава, но не обращал на это внимания. Когда чехол сполз, обнажив хищный прищур лобовых стекол, самолет словно вздохнул, освобождаясь от пут.

— Теперь масло и керосин, — Степаныч спрыгнул на бетон, кряхтя от боли в коленях. — Поднимайся на крыло. Справа — заправочная горловина. Открой лючок, проверь визуально. Датчикам в этой сырости веры нет.

Вадим взобрался на плоскость крыла. Подошвы кроссовок скользили по гладкой краске. Он открутил тяжелую крышку. Запах керосина ударил в нос — резкий, чистый аромат свободы.

— Почти половина, Степаныч! Около тысячи двухсот фунтов! — крикнул он негромко. — Нам за глаза хватит.

Он прикинул в уме: крейсерский расход PC-12NGX на низких эшелонах составлял около 400–500 фунтов в час. До Берлина — чуть больше пятисот километров. Даже с учетом прогрева, руления и маневрирования на малых высотах, у них оставался огромный навигационный запас.

Но настоящая работа началась внутри.

Когда они вошли в салон, освещенный лишь тусклыми аварийными огнями, Вадим почувствовал когнитивный диссонанс. Роскошь интерьера «Executive» — кремовая кожа, полированное дерево, позолоченные пряжки ремней — выглядела издевательством на фоне их задачи. Это был лимузин для бизнесменов, а им нужен был реанимационный бокс.

— Носилки не встанут, Степаныч, — Вадим замерил расстояние между вторым и третьим рядом кресел. — Проход слишком узкий. И аппарат ИВЛ не закрепить — он улетит при первой же болтанке.

Степаныч молча вытащил из сумки набор тяжелых торцевых ключей. Его лицо было суровым. — Держи ключ на четырнадцать. Будем делать из него грузовик.

Болты, вкрученные в Стансе с швейцарской педантичностью, не желали поддаваться. Вадим наваливался на рычаг всем весом, чувствуя, как металл режет ладони через перчатки. Хруст. Скрежет. Второе кресло сдалось первым. Они вытащили его из направляющих и буквально вышвырнули через грузовой люк на траву. За ним последовало четвертое. В салоне образовалось пустое, холодное пространство с торчащими из пола рельсами.

— Теперь считай, «компьютер», — Степаныч вытер пот со лба. — Давай свою математику. Только без вранья.

Вадим достал планшет и открыл калькулятор. Наступил момент, которого он боялся больше всего — сухая арифметика жизни и смерти.

— Расстояние от Гвардейска до Берлина по прямой — примерно 530 километров, — начал Вадим, и его голос стал сухим, как доклад диспетчеру. — Это 286 морских миль. Крейсерская скорость «Пилатуса» — 290 узлов, но я не смогу идти на 30-м эшелоне. Там я — цель. Придется идти на сверхмалой, «стричь верхушки». Там плотный воздух, сопротивление выше. Закладываю 240 узлов путевой скорости.

Он быстро считал, переводя мили в минуты. — Чистое полетное время — 72 минуты. Плюс 15 минут на взлет и набор, плюс 10 на заход. Итого — полтора часа в воздухе.

— А кислород? — Степаныч кивнул на баллоны, которые они привезли из дома.

— Вот тут край, Степаныч, — Вадим вывел цифры на экран. — Нике нужно 10 литров в минуту. Это высокая подача. Полтора часа полета — это 900 литров. Плюс транспортировка от дома до самолета и от самолета до клиники — еще час. Всего 150 минут. Итого нам нужно минимум 1500 литров чистого кислорода.

Он указал на стандартный десятилитровый баллон. — Один такой баллон при давлении 150 атмосфер дает 1500 литров. У нас их два. Один — основной, второй — резервный.

— Значит, три тысячи литров на два с половиной часа? — Степаныч прищурился. — Вроде запас двойной.

— В теории — да, — Вадим закусил губу. — Но если на границе нас зажмут? Если придется уходить от перехвата или кружить над Бранденбургом в ожидании разрешения? Каждый лишний час — это минус тысяча литров. Если полет затянется до трех часов, мы окажемся на нуле. У нас нет права на «зону ожидания», Степаныч. Вообще нет. Или мы садимся с ходу, или...

— Или она перестает дышать прямо над немецким автобаном, — закончил за него старик. — Понятно. Значит, вариант один: садиться «нахалом».

Вадим посмотрел на пустой салон. Теперь он действительно напоминал Ноев ковчег — выпотрошенное судно, готовое пуститься в плавание по смертельно опасному океану.

— Я закреплю баллоны здесь, у левого борта, — Вадим снова перешел в режим
алгоритма. — Обвяжу их такелажными ремнями к рельсам кресел. Монитор ИВЛ — на столик. Питание возьмем от бортовой розетки, инвертор на 110 вольт в PC-12 тянет до 500 ватт, этого хватит.

Он подошел к грузовому люку и посмотрел наружу. Туман начал редеть, и на востоке небо стало приобретать свинцовый оттенок. Время уходило.

— Степаныч, сколько нам еще?

— Полчаса на проверку тяг управления. Потом я поеду за ними, — старик посмотрел на часы. — Вадик... ты понимаешь, что как только ты пересечешь границу на пятидесяти метрах, на уши встанут все? И наши, и поляки, и НАТО. Для них ты будешь не «санитарным рейсом», а неопознанной целью со стороны закрытого анклава.

Вадим посмотрел на свои руки — грязные, пахнущие керосином и металлом. Он сжал их в кулаки. — Пусть встают. Главное, чтобы они не успели принять решение раньше, чем я коснусь бетона в Берлине.

Он в последний раз окинул взглядом салон. Два вырванных кресла на бетоне выглядели как обломки его прошлой жизни. Впереди был только полет — 72 минуты между землей и небом, где каждая секунда стоила десять литров кислорода.

Вадим сидел в капитанском кресле, погруженный в призрачное синеватое сияние дисплеев. Снаружи, в серой мгле, Степаныч заканчивал последние проверки. Вадим слышал глухие удары по фюзеляжу — старик проверял фиксацию люков и надежность крепления внешних панелей. Каждый этот звук отдавался в позвоночнике Вадима.

На центральном дисплее MFD (Multi-Function Display) светилась карта. Вадим выкрутил яркость на минимум — «тихий режим». Он не хотел, чтобы кабина сияла в ночи, как новогодняя елка, выдавая его местоположение случайному патрулю. В этом тусклом свете его лицо казалось бледной маской, а глаза — двумя темными провалами, в которых отражались цепочки цифр.

Пальцы порхали по клавиатуре ввода данных FMS (Flight Management System).
• ORIGIN: UMKK (Майский)
• DEST: EDDB (Берлин-Бранденбург)
• ALT: 150 ft (50 метров)

Система послушно прочертила на экране тонкую розовую линию. Прямая, как струна, она рассекала карту, уходя на запад. Вадим смотрел на неё, и внутри него рос холодный, расчетливый азарт.

Между этим креслом и берлинским госпиталем лежали две границы. Сотни километров чужого, ощетинившегося радарами неба. Десятки зенитно-ракетных комплексов, чьи электронные «глаза» сейчас лениво сканировали горизонт. Для системы он не был братом, спасающим сестру. Он был «неопознанным низковысотным объектом». Целью номер один.

— Транспондер в Standby, [Режим ожидания. (англ.)] — прошептал он, переводя переключатель ответчика. — Никаких кодов. Никаких имен.

Без включенного ответчика он исчезнет с экранов гражданских диспетчеров, превратившись в «первичную отметку» — крошечное пятнышко, которое легко принять за стаю птиц или помеху от тумана, если идти достаточно низко.

Степаныч постучал в стекло и показал большой палец. Он закончил. Старик выглядел изможденным, его плечи под курткой поникли, но взгляд оставался твердым. Он отошел от самолета, растворяясь в тумане, чтобы занять свой пост у ворот и ждать возвращения Вадима уже с «грузом».

Вадим остался один.

Он положил руки на штурвал. Кожа оплетки была холодной и настоящей. Это был момент тишины перед бурей. Он закрыл глаза и на мгновение представил себе завтрашний день.

Новости. Заголовки. «Дерзкий побег из анклава». «Киберспортсмен угнал самолет». «Неизвестный борт нарушил границы НАТО». Его лицо будет на всех экранах, но уже не с золотой медалью, а с пометкой «разыскивается». Его счета заблокируют, его карьеру сотрут в порошок. В мире правил и протоколов он станет изгоем, преступником, сумасшедшим.

Но потом он вспомнил звук. Тот самый Пшшш-вых... Пшшш-вых... — ритм, под который угасала Ника.

Он посмотрел на розовую линию на навигаторе. 286 морских миль. 72 минуты на пределе возможностей машины и нервов. 3000 литров кислорода, которые стоят дороже, чем всё золото мира.

«Завтра в это время я буду либо героем, либо заголовком в криминальной хронике, — подумал Вадим, и его палец лег на кнопку стартера. — Но это не имеет значения. Физика простая: пока крутится винт — она дышит. Пока я в небе — у неё есть завтра».

Он глубоко вздохнул, наполняя легкие запахом кожи и озона.

— Ну что, Пилатус, — прошептал он в темноту кабины. — Пора показать им, что твой пилот — не просто игрок.