Человек под нами

Часть первая, в которой читатель знакомится с домом и его обитателями

Всякий дом, если вглядеться в него пристально, есть не что иное, как драматический театр, где каждый этаж являет собою отдельный спектакль, а каждая дверь скрывает актёра, играющего свою роль. Я обитаю на четвёртом этаже, и окна мои выходят на юго-запад, что дарует мне возможность созерцать закаты над одиноким мрачным кладбищем. В нашем доме вообще всё устроено с некоторой провинциальной неустроенностью, и только появление Евгения привнесло в хаос нашего существования иллюзию порядка.

Он появился три года назад, как новый жилец спустившийся с небес. Хотя спустился он, по правде сказать, из грузового лифта с чемоданом инструментов и связкой ключей, звон которых возвестил о начале новой эпохи. Ему было пятьдесят с небольшим, но выглядел он чуть моложе. Высокий, светлоглазый, с приветливой улыбкой и громким низким голосом. Его руки не только умели устранять поломки в газовых трубах, но умели практически все: паять, строгать, штукатурить, а еще сажать деревья и цветы. И это последнее умение показалось мне самым удивительным, ибо цветы требуют терпения. А терпение не так часто встречается в людях чья профессия связана с риском взорваться на чужом кухонном стояке.

Он стал завпродомом не потому, что хотел власти. Нет, в Евгении не было этих мелких амбиций, которые часто делают людей домкомами или председателями различных товариществ. Он взял на себя обязанности управления нашего дома с улыбкой и естественной простотой. Евгений ходил в управляющую компанию, он писал заявления, он добивался перерасчёта за отопление в тот год, когда суммы в наших квитанциях были явно больше положенных нормативов. Он организовывал собрания, на которых люди впервые за несколько лет увидели друг друга в лицо. Он посадил каштаны и сирень, четыре липы и две рябины. Я помню каждое дерево, потому что помогала ему поливать их в то сухое лето. Он спокойно объяснял мне разницу между побегами — привитой и дикой порослью. И голос его был таким громким и жизнерадостным.

Оградку для клумб по всему периметру нашего дома — он тоже сам организовал, а потом покрасил. Ходил по квартирам, уговаривал и убеждал, чтобы все скинулись на общее домовое благополучие. Я слышала, как он разговаривал с соседкой с первого этажа, той самой, у которой дочка инвалид:

— Ольга, вы же понимаете, это не для меня, это для всех. Чтобы дети и собаки не вытаптывали. Чтобы красота была и уют.

И Ольга, которая никому никогда ничего не давала, потому что она жила на пособие по инвалидности своей дочери дала ему пятьсот рублей. Я видела, как она протягивала купюру и как их пальцы встретились. В этом прикосновении было нечто большее, чем просто передача денег.

О ремонте, который Евгений сделал в своей квартире, ходили легенды. Он сам, своими руками, положил ламинат, провёл электрику и сменил трубы. И всё это за полтора месяца, в свободное от работы время, которое у газовщиков, никогда не бывает свободным. Он приглашал меня посмотреть — я спустилась этажом ниже, переступила порог и была удивлена. Это была не просто квартира, это была заявка на жизнь, на комфортную, обустроенную и имеющую смысл долгую жизнь. Каждая вещь лежала на своём месте. В доме царил порядок и минимализм.

— Вы это всё сами? Спросила я.

— А кто же ещё! Ответил он и улыбнулся той улыбкой, которая потом, много месяцев спустя, будет снится мне во снах.

Часть вторая, в которой рассказывается о любви и её пределах

С Ольгой всё случилось быстро и довольно предсказуемо — обречённо. Она жила на первом этаже, одна с дочерью. Девочка лет двенадцати с лицом ангела и умом трёхлетнего ребёнка. У нее был аутизм и явное отставании в развитии. Она всегда каталась часами на одной и той же качели, в одно и тоже время дня, с особой, пугающей меня отрешённостью. Вероятно, такие дети способствуют более быстрому старению своих матерей.

Евгений начал помогать ей с ремонтом. Пришёл посмотреть счётчик, увидел облезлые стены, услышал, как капает кран на кухне и остался. Сначала на час, потом на вечер, потом на выходные. Он приносил инструменты, потом краску, затем обои и это был знак, который ни одна женщина не может не заметить.

Я видела их вместе — во дворе, у подъезда, в магазине у дома. Ольга расцвела, как те рябины, что посадил Евгений. Ее лицо стало улыбчивое, почти кокетливое. И это было странно видеть в женщине, чья жизнь состояла из бесконечного ухода за больным ребёнком. Она видимо поверила, что ей выпал шанс — возможно последний. И ухватилась за него с отчаянием утопающего.

Евгений сделал ей ремонт. От и до. Выбросил старую мебель, выровнял стены, поклеил обои. В спальне — постельного, нежного оттенка, в комнате девочки белые, максимально нейтральные. Поставил новую сантехнику, заменил проводку. Ольга смотрела на него с такой благодарностью, что это было почти неприлично. Как будто он не ремонт сделал, а воскресил её из мёртвых. Но в том-то и дело, что воскрешать он не умел. И не хотел.

Я должна сказать здесь несколько слов о характере Евгения, насколько он мне открылся за эти три года. Он был из тех мужчин, которых принято называть «хорошими парнями». Щедрый, отзывчивый и готовый прийти на помощь, если его об этом попросят. Но была в нём и другая сторона, которую он не скрывал, но и не выставлял напоказ. Любовь к свободе, понимаемая им, как отсутствие обязательств. И любовь к алкоголю, возможно самая постоянная любовь в его жизни. Понимаемая им, как простой и действенный способ разговора с самим собой. Он мог выпить бутылку водки за вечер и не опьянеть. Или опьянеть, но так, что это оставалось незаметным для окружающих. Он говорил, что все газовщики, мол, много пьют, потому что работа нервная. Я не знаю, правда ли это, но думаю, что любой алкоголик считает, что его работа нервная.

С Ольгой они расстались через полгода. Тихо, без скандалов, без битья посуды. Просто однажды Евгений перестал приходить к ней, а потом перестал отвечать на ее сообщения. В его квартире появилась другая женщина — громкая, с длинными ногтями и смехом, который разносился по двору, как пожарная сирена. Ольга плакала. Я слышала, когда проходила мимо ее окна. Это был тихий такой с надрывом плач, тот самый, когда понимают, что второго шанса, уже не будет.

Потом была ещё одна. И ещё. Женщины сменяли друг друга с частотой, которая вызывала у одних соседок осуждение, у других — отстранённое: «Не наше дело».

Евгений никого не обманывал — он сразу говорил, что не создан для семьи, что он человек лёгкий, что от него не надо ждать верности. Ему верили. И всё равно надеялись.

Часть третья, в которой солнце медленно начинает клониться к закату

Перемена произошла незаметно, как и положено происходить медленным изменениям. Сначала Евгений стал реже появляться на придомовой территории, словно избегая случайных встреч и любопытных взглядов. Потом перестал ходить в управляющую компанию и разбираться в бесконечных домовых неурядицах. Он пил явно больше. Не то чтобы он превратился в опустившегося человека — нет, он по-прежнему брился, по-прежнему носил чистую одежду. Но взгляд его словно затянуло тиной, которая появляется у людей, перестающих видеть горизонт.

Потом он заболел. Исчез на месяц. Соседи спрашивали:

— Куда делся наш Женя?

И пожимали плечами. Никто ничего не знал.

Я встретила его, когда он вернулся. Он шёл из магазина с пакетом, в котором угадывалась бутылка пива. Выглядел он так, словно постарел лет на десять. Кожа серая, глаза впали, и появился тот самый страшный, гнилостный запах изо рта, который я потом научусь распознавать за три метра.

— Евгений, — сказала я, — вы где пропадали?

— В больнице — ответил он. Голос его сел, стал еще более хриплым, чем обычно. Как будто он долго кричал или не пил воды.

— Туберкулёз подхватил. — Сказал он. В автобусе, когда на работу ехал. Рядом кто-то кашлянул, и всё.

Я тогда сделала шаг назад. Не по злому умыслу — рефлекторно, как отдергивают руку от огня. Туберкулёз — это слово, которое в нашем просвещённом двадцать первом веке звучит почти как «чума, или тиф»: архаично, страшно и почему-то постыдно.

Бессознательно подумала: — Чертовы антиваксеры.

Я знала, что он лечится, знала, что при современной терапии больной перестаёт быть заразным уже через несколько недель. Но знание это оказалось бессильным перед инстинктом, перед тем древним, животным страхом, который велит нам бежать от больного сородича, чтобы выжить самому.

Евгений заметил. Конечно, заметил. Он усмехнулся — горько, с какой-то обречённой иронией, которая потом, будет мучить меня больше всего.

— Не бойтесь, — сказал он.

— Я уже не заразный. Меня лечили.

Я кивнула и пожелала ему скорейшего выздоровления. Так формально, что даже самой стало тошно. Мы разошлись. Он — на свой этаж, я — на свой. И между нами, в бетонных перекрытиях, застыло что-то, что нельзя было ни назвать, ни исправить.

Часть четвёртая, в которой читатель знакомится с домовым чатом

Домовой чат — это, надо сказать, особый жанр народного творчества, нечто среднее между сказом и былиной. Когда стало известно, что Евгений болен, чат ожил, как потревоженный улей. Сначала писали сдержанно, с сочувствием: «бедный наш Женя», «как же так вышло», «надо бы ему помочь». Потом, когда Евгений отказался от лечения, когда он сбежал из больницы первый раз, потом второй, затем третий. Когда он стал пить так, что его можно было встретить в лифте в два часа дня с мутным взглядом и дрожащими руками. В чате стали писать уже поистине страшные вещи.

«А я слышала, у него не только туберкулёз», — написала как-то вечером Людмила Сергеевна с десятого этажа. Женщина в очках с толстыми линзами и с особой любовью к чужим диагнозам.

И понеслось: Гепатит. ВИЧ. Цирроз печени. Закрытая форма туберкулеза или уже открытая. И как же теперь его лечить? Каждый чувствовал себя соавтором большого медицинского романа под названием «Болезни Евгения». Никто не знал наверняка, но все были уверены, что знают. Эта уверенность придавала этим людям, сидящим в чате, особый, почти ритуальный характер.

Я читала эти сообщения и не узнавала людей. Те самые соседи, которые ещё недавно здоровались с Евгением за руку, которые благодарили его за деревья и оградку, которые называли его ласково «наш Женечка» и угощали пирожками. Теперь они ставили ему диагнозы, не зная, что написано в его медицинской карте. Описывали его прошлое, о котором не имели понятия. Обсуждали его личную жизнь и выносили приговор. И приговор этот был тем страшнее, что произносился он в общем домовом чате, который собственно создал и администрировал сам Евгений.

«Его бы изолировать», — написала женщина из тридцать второй квартиры, та, что никогда не выходит на улицу без медицинской маски.

«А кто его похоронит-то?» — спросила другая.

«Квартира, говорят, не дешевая, с ремонтом», — заметил третий, и эта реплика повисла в воздухе.

Некоторые молчали и не участвовали в этой Санта-Барбаре. Я тоже молчала. И это моё молчание — такое же преступление, как их слова. Может быть, даже большее.


Часть пятая, в которой появляется фиктивная жена

Среди всего этого ада слухов, домыслов и диагнозов, поставленных заочно, произошло событие, которое поначалу показалось всем абсурдным, потом — отвратительным, а потом — пугающе логичным. Евгений, теряющий силы и возможность самостоятельно выходить из квартиры, каким-то непостижимым образом нашёл женщину, которая согласилась стать его фиктивной женой.

Я пишу «фиктивной», потому что иного слова здесь не подобрать. Это был настоящий договор, достойный пера Бальзака. Тот самый, что лежит на границе между цинизмом и отчаянием, между желанием жить и принятием смерти. Женщина должна была за ним ухаживать: кормить, мыть, вызывать скорую, сидеть у постели, а он за это обязался отписать ей квартиру. Брачный договор вроде как согласовали у нотариуса.

Женщину эту никто не знал. Она появлялась иногда — неопрятная, в одежде

не по сезону, с тяжёлым, недобрым взглядом. Заходила в подъезд, поднималась на третий этаж и находилась в квартире Евгения 15-20 минут. Потом уходила так же молчаливо, как и пришла. Она не помогала — это видели все. Она приходила отметить своё присутствие, получить алиби и уйти.

Соседи возмущались. В чате писали: «Квартиру получит, а ничего не делает». «Надо бы в милицию сообщить». «Может, она его отравляет?» И тут же, в следующем сообщении, кто-то спрашивал: «А сколько, говорят, стоит его квартира?»

Были и те, кто помогал. Не много, но были. Женщина из семдесят пятой приносила кефир. Мужчина из четырнадцатой помогал Евгению дойти до квартиры, когда тот возвращался из магазина шатаясь и падая на каждом втором шагу. Кто-то вызывал скорую — раз, другой, третий. Но скорая уже не хотела его забирать. Врачи знали Евгения в лицо, знали его историю побегов и что он всё равно сбежит, как только ему станет чуть легче. Потому просто ставили укол, разворачивались и уезжали.

Евгений остался один. Совсем один. В квартире, которую он сделал своими золотыми руками, среди идеально положенной плитки и свежих обоев, он лежал на полу в коридоре, потому что дойти до дивана уже не было сил.

Часть шестая — кульминация

Последняя неделя была невыносима. Я не спала — или спала урывками. Просыпаясь от нечеловеческого воя и рычания, который доносился из квартиры Евгения.

Он выл по ночам. Я не могу передать этот звук. В нём не было ничего человеческого. Наверное, только человек, доведённый до полного отчаяния, до последнего предела терпения, до той грани, за которой кончается всё, что мы называем жизнью, может издавать такие звуки. Это был не крик и не плач, не стон и не мольба. Это был вой — низкий, горловой, срывающийся на рык. Потом затихающий до шепота и снова набирающий силу, так что стёкла в моей квартире, как мне казалось, начинали вибрировать. Он выл, как умирающее животное, которое сильно ранили, но не убили. Как будто его расчленяли — медленно, по частям, час за часом. И каждый новый вопль означал, что от него отняли ещё один кусочек, ещё один орган, ещё одну надежду.

Я просыпалась за ночь по несколько раз. Лежала с открытыми глазами и слушала. Мне было страшно. Но это не тот страх, который заставляет звонить в полицию или вызывать скорую, а иной. Древний, первобытный, который парализует волю и приковывает к постели. Я думала: надо спуститься. Надо позвонить в дверь. Надо что-то сделать. Но я не спускалась. Я лежала и слушала, как умирает человек подо мной. И ничего не делала.

А утром в чате писали:

— Вы слышали этот вой?

— Ужас, просто ужас.

— Надо бы вызвать скорую.

— А что скорая? Он же сбежит, как в прошлый раз.

— Может, у него наркотическая ломка?

— Да какая ломка, он просто пьяный.

— Говорят, у него рак лёгких, а не туберкулёз.

— А мне сказали, что его из квартиры выселяют.

— Слышали, эта фиктивная жена уже к нотариусу ходила?

— Ой, да что вы, я сама видела, как она из подъезда выходила с его паспортом.

Никто не спустился. Никто не позвонил в его дверь. Никто не сказал: «Евгений, мы здесь, мы с тобой, не бойся». Они обсуждали его, как обсуждают погоду или новости по телевизору. С отстранённым любопытством, с лёгкой тревогой, находясь в своей зоне комфорта. Всем было страшно стучать в его дверь и видеть то, что никто не готов увидеть.

Часть седьмая, в которой наступила тишина

Он умер в понедельник рано утром, сразу после пасхи. Какие-то явно «религиозные» люди в чате начали писать, что мол Евгений наш отмучился и уж теперь точно попадет в рай. И дальше — пятьдесят три сообщения, в которых люди писали: «Царствие небесное», «Какой ужас», «Хороший был человек», «Помянем», «Надо бы скинуться на похороны».

Соседка с третьего этажа, та, что жила напротив, решилась наконец позвонить в его дверь. Никто не открыл. Она вызвала полицию. Вскрыли дверь — там, в коридоре, на полу, среди бутылок и собственных испражнений, лежал Евгений. Мёртвый. Уже несколько часов, а может, и сутки — никто не знал.

Никто не писал: «А ведь мы могли помочь». Никто не писал: «Где мы были, когда он лежал на полу и выл по ночам?» Никто не признавался в собственной трусости, в собственном равнодушии, в том страхе, который приковал нас к нашим постелям, к нашим телефонам, к этому чертову чату, к нашему безопасному и лживому сочувствию.

Через час в чате начали обсуждать квартиру. «Досталась ли она той женщине?» — спросила Людмила Сергеевна, и обсуждение закипело с новой силой. Кто-то написал: «У него же была дочь». А кто-то ответил: «Да вы что, какая дочь? Она же умерла от онкологии».

Я выключила телефон. Спустилась вниз. Дверь в квартиру Евгения была открыта — там уже работали какие-то люди, выносили вещи. Я почувствовала запах. Тот самый трупный запах, который преследовал меня целую неделю.

Я вышла на улицу. Села на лавочку. Посмотрела на липы и рябины, которые посадил Евгений. Они стояли уже не такие мертвые и голые, как месяц назад. К середине апреля деревья преображаются. Почки лопаются, выпуская на свет первые, ещё свернутые в трубочку листья. Но уже такие зеленые, яркие и пахнущие детством. Жизнь продолжается...