Глава 11. Линия разлома

Время над ночной Польшей превратилось в густую, почти осязаемую субстанцию. Для Вадима оно больше не измерялось минутами — оно измерялось мерным, гипнотическим движением цифр на панели авионики и тихим, усыпляющим гулом двигателя Pratt & Whitney PT6A. В кабине «Пилатуса» царил полумрак, разбавляемый лишь мягким изумрудным свечением навигационных дисплеев и едва заметным отблеском звезд на лобовом стекле.

Девять тысяч футов над землей. Под крылом расстилалось черное полотно восточноевропейской равнины, изредка прошитое тонкими нитями дорог и крошечными, как искры затухающего костра, огнями деревень. Город Пила остался где-то позади и слева — лишь тусклое зарево на горизонте напоминало о том, что там, внизу, существует мир, живущий по законам гравитации и расписаний. Здесь же, в узком кокпите, Вадим чувствовал себя запертым в крошечной капсуле, летящей сквозь бесконечное ничто.

Радиостанция в наушниках шипела пустой статикой. За последние полчаса он не слышал ни одного живого голоса. Диспетчеры Варшавы, казалось, игнорировали его присутствие, и эта тишина, поначалу пугающая, постепенно начала казаться Вадиму спасительным щитом. «Если они молчат, значит, мы для них — просто еще одна неясная точка на периферии гражданского сектора», — уговаривал он себя. — «Просто случайный трек, ошибка фильтрации, которую лень проверять». Он знал, что это самообман, но в три часа ночи, когда усталость начинает жечь веки изнутри, самообман становится единственным доступным топливом для надежды.

Он бросил короткий взгляд назад, в салон. Там, за переборкой, в стерильном белом свете медицинских ламп, лежала Ника. Её профиль казался высеченным из льда. Оксана спала в кресле рядом, уронив голову на грудь, её лицо в этом освещении выглядело серым и безжизненным. Вадим отвернулся, чувствуя, как в груди растет тяжелый ком. Каждый километр пути был украден у судьбы, каждый вдох сестры — это результат работы сотен механизмов, которые он должен был удерживать в небе.

Появление перехватчиков было абсолютно лишено театральности. Не было ни предупреждающих сигналов на радаре, ни запросов по связи. Сначала пришло предчувствие — странное изменение давления воздуха, едва уловимый сдвиг в вибрации самого фюзеляжа «Пилатуса». Вадим, чьи чувства были обострены до предела, вдруг осознал, что звезды по левому борту начали исчезать, словно их затягивало невидимое черное пятно.

Он медленно повернул голову.

Из чернильной пустоты ночи, как из глубокой воды, начал проступать силуэт. Сначала это был лишь намек на форму — более густая тьма на фоне темно-синего неба. Но через секунду, когда глаза адаптировались, Вадим увидел его. F-16C Fighting Falcon.

Истребитель шел идеально параллельным курсом, без включенных аэронавигационных огней. Матовый серый фюзеляж поглощал свет звезд, делая машину почти невидимой. Он возник в абсолютной тишине относительно «Пилатуса», потому что пилот перехватчика мастерски выровнял скорости, зависнув в «мертвой зоне» обзора.

Вадим замер, не смея даже вздохнуть. Это было похоже на встречу с глубоководным хищником, который просто плывет рядом, изучая добычу перед тем, как сомкнуть челюсти.

И в этот момент, когда визуальный контакт был установлен, тишина взорвалась.

Пилот F-16, убедившись, что он замечен, чуть добавил газу и сместился вперед. В ту же секунду из-под правого крыла «Пилатуса» вынырнул второй истребитель. Теперь они шли плотным звеном, зажав легкий гражданский самолет в жесткие стальные тиски.

Только сейчас Вадим ощутил физическую мощь этих машин. Даже сквозь герметичную обшивку и шум собственного винта в кабину ворвался низкочастотный, утробный рокот двух реактивных двигателей. Это не был просто звук — это была вибрация, которая прошивала кресло, пол и сами кости Вадима. Тяжелый, раскатистый гул, от которого дребезжали приборы на панели, заполнил всё пространство, вытесняя из него уютный покой предыдущих минут. «Пилатус» казался бумажным самолетиком, попавшим в зону влияния двух разъяренных богов войны.

Вадим почувствовал, как его ладони на штурвале стали мгновенно скользкими. Сердце забилось в рваном, паническом ритме. Это был конец маскировки. Конец иллюзии безопасности.

Радиостанция ожила с таким треском, что Вадим вздрогнул. Голос в наушниках был лишен эмоций, он звучал как сама неизбежность. Это был английский язык, но с тем жестким, отрывистым польским акцентом, который не оставлял места для двусмысленностей.

— Civilian aircraft N121VX, this is Polish Air Force intercept flight,[Гражданское судно N121VX, говорит звено перехвата ВВС Польши. (англ.)]  — произнес голос. — You have violated sovereign airspace of the Republic of Poland without an approved flight plan and without establishing contact with regional ATC. Identify yourself immediately. State your point of origin, your destination, and your intentions. [Вы нарушили суверенное воздушное пространство Республики Польша без утвержденного плана полета и без установления связи с региональным диспетчерским центром. Немедленно идентифицируйте себя. Укажите пункт вылета, пункт назначения и ваши намерения. (англ.)].

Вадим на мгновение замешкался, глядя на матовый шлем пилота слева. Ему показалось, что он видит, как тот поворачивает голову, сканируя его кабину.

— I repeat, N121VX, [Повторяю, N121VX. (англ.)]  — голос стал на тон ниже и жестче. — You are under military escort. Do not attempt any sudden maneuvers. Do not change your heading or altitude. Failure to comply will be treated as hostile intent. Acknowledge! [Вы находитесь под военным конвоем. Не предпринимайте никаких резких маневров. Не меняйте курс или высоту. Неподчинение будет расценено как проявление враждебных намерений. Подтвердите получение! (англ.)].

В кабине стало невыносимо тесно. Вадим чувствовал себя загнанным зверем, на которого нацелены тысячи датчиков и ракет. Он знал, что где-то под крыльями этих серых машин висят AIM-9 Sidewinder, готовые в любой момент превратить их жизни в облако алюминиевой пыли.

Он потянулся к тангенте связи. Его палец дрожал.

— Polish intercept flight, this is N121VX, [Звено перехвата ВВС Польши, я — N121VX. (англ.)]  — его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым и тонким на фоне рева реактивных двигателей. — We are a civilian medical evacuation flight. I repeat, medical evacuation. We have a patient in critical condition on board. Destination: Berlin, Charit; hospital. We have a life-threatening emergency. [Мы — гражданский борт санитарной авиации. Повторяю, медицинская эвакуация. На борту пациент в критическом состоянии. Пункт назначения: Берлин, госпиталь Шарите. У нас ситуация, представляющая угрозу для жизни. (англ.)].

Он замолчал, ожидая реакции. Но истребители не шелохнулись. Они продолжали висеть на его крыльях, как безмолвные стражи, пока их штабы на земле переваривали эту информацию. Вадим понимал, что сейчас где-то в варшавских центрах управления ПВО его слова взвешивают на весах политической целесообразности и военной паранойи.

— Мам... проснись, — едва слышно прошептал он в интерком, не оборачиваясь. — Нас перехватили.

Он увидел в отражении стекла, как Оксана вскинула голову, как её глаза расширились от ужаса, когда она увидела в иллюминаторе серую тушу истребителя.

Рев двигателей перехватчиков снаружи стал фоновым шумом — тяжелым физическим давлением, которое вибрировало в самой груди Вадима. Он понимал, что каждое его слово сейчас записывается и анализируется не только пилотами, но и десятком офицеров в штабах ПВО. Ему нужно было звучать не как перепуганный беглец, а как профессионал, зажатый в тиски чрезвычайной ситуации.

Он покрепче сжал тангенту, чувствуя под пальцами холодный пластик.

— Viper Flight, this is N121VX, [Звено «Вайпер», говорит N121VX. (англ.)]  — начал он, стараясь выровнять дыхание. — Confirming identity. We are a medical evacuation flight operating under humanitarian necessity. Repeat: MEDEVAC. On board we have a patient, female, age 12. Diagnosis: terminal stage of obliterating bronchiolitis. She is completely dependent on mechanical ventilation. We are in a race against time. Destination: Berlin, Charit; Hospital. Do you copy? [Подтверждаю идентификацию. Мы — борт санитарной авиации, выполняем рейс в условиях гуманитарной необходимости. Повторяю: МЕДЭВАК. На борту пациент, девочка, 12 лет. Диагноз: терминальная стадия облитерирующего бронхиолита. Она полностью зависима от аппарата искусственной вентиляции легких. Мы ведем гонку со временем. Пункт назначения: Берлин, госпиталь Шарите. Любая задержка на маршруте — это прямая угроза её жизни. Как слышите? (англ.)].

Ответом было долгое, томительное молчание, заполненное лишь свистом встречного воздуха и далеким гулом турбин. Вадим видел, как ведущий «Ястреб» слева едва заметно покачивает крыльями — пилот корректировал курс, чтобы удерживаться на низкой скорости «Пилатуса», опасно балансируя на грани сваливания.

— N121VX, talk is cheap, [N121VX, слова ничего не стоят. (англ.)]  — наконец отозвался польский пилот. Его голос был лишен сочувствия. Для системы Вадим оставался «целью», пока не было доказано обратное. — We have no record of your flight plan in the Eurocontrol system. You are a ghost on our screens. Your words mean nothing without verification. We need to see your cargo. [В системе Евроконтроля нет записей о вашем плане полета. На наших экранах вы — призрак. Без подтверждения ваши слова ничего не значат. Нам нужно видеть ваш груз. (англ.)].
 
Вадим почувствовал, как сердце забилось где-то в горле.

— How do you want to proceed? [Как вы намерены действовать? (англ.)]  — спросил он.

— Turn on all internal lights. Now! [Включите всё внутреннее освещение. Немедленно! (англ.)]  — последовал резкий, не терпящий возражений приказ. — Flood the cabin. We need a clear visual of your life support systems and all occupants. Every single light you have. Now, or we will consider your intentions hostile. Acknowledge! [Залейте кабину светом. Нам нужен четкий визуальный контакт с вашими системами жизнеобеспечения и всеми находящимися на борту. Включите каждый чертов светильник, что у вас есть. Живо, иначе мы сочтем ваши намерения враждебными. Подтвердите получение! (англ.)].

Вадим замер на секунду. Включение света в ночном небе означало полную потерю скрытности. Они станут ярким, светящимся маяком в черной пустоте, идеальной мишенью. Но выбора не было. Он протянул руку к верхней панели и один за другим щелкнул тумблерами внутреннего освещения.

В ту же секунду салон «Пилатуса» залило ослепительным, стерильно-белым светом. После часа полета в полумраке этот свет ударил по глазам. Ночная кабина мгновенно превратилась в операционную, парящую в небе.

Вадим обернулся. В этом беспощадном свете Вероника выглядела пугающе хрупкой. Рядом с каталкой мерно рокотал кислородный концентратор, а над её лицом ритмично, с коротким шипением, двигался мех аппарата ИВЛ. Никаких лишних деталей — только эта пульсирующая механика, которая заменяла девочке легкие. Оксана сидела рядом, зажмурившись от внезапной вспышки, её лицо было белым, как мел, а руки судорожно сжимали поручень каталки.

— Вадик... зачем это? — прошептала она, прикрывая глаза ладонью. — Они смотрят, мам. Им нужно увидеть, что мы не лжем.

В этот момент ведущий F-16 совершил пугающий маневр. Он сократил дистанцию до критического минимума. Теперь кончик его левого крыла находился всего в паре метров от остекления «Пилатуса». Вадим видел, как пилот истребителя выпустил тормозные щитки, чтобы погасить лишнюю скорость и буквально «зависнуть» рядом.

Между ними было лишь два слоя стекла и несколько метров ледяного ночного воздуха. В ярком свете, вырывающемся из салона «Пилатуса», истребитель выглядел нереальным. Вадим отчетливо видел матовую поверхность шлема пилота и темный визор, скрывающий его глаза.

Польский пилот медленно повернул голову. Вадим кожей чувствовал этот тяжелый, изучающий взгляд. Истребитель медленно проплыл вдоль фюзеляжа, сканируя салон. Свет из «Пилатуса» отражался на фонаре кабины F-16, выхватывая из темноты приборную панель военного самолета.

Это был момент абсолютной уязвимости. Жизнь ребенка, зависящая от ритма машины, против сотен тонн авиационной стали.

Наконец, радиостанция щелкнула. Это был не ответ Вадиму, а доклад пилота своему координатору на земле. Вадим услышал эти слова на открытой частоте:

— Viper One to Control. Visual confirmed. Medical configuration detected. I see a mechanical ventilator in operation and an oxygen concentrator. Confirmed one child on the stretcher, one adult female. The aircraft is exactly what they claim. Repeat: visual confirmed. Awaiting instructions. [«Вайпер-1» — Диспетчеру. Визуальный контакт подтверждаю. Обнаружена медицинская конфигурация. Наблюдаю работающий аппарат ИВЛ и кислородный концентратор. Подтверждаю: один ребенок на носилках и одна взрослая женщина. Воздушное судно соответствует заявленному описанию. Повторяю, визуальный контакт подтвержден. Жду дальнейших указаний. (англ.)].

Голос пилота на мгновение дрогнул — возможно, вид маленькой девочки, за которую дышит аппарат, пробил брешь в его солдатской броне.

— Copy that, Viper One, [Вас понял, «Вайпер-1». (англ.)]  — ответил далекий, искаженный помехами голос из центра управления в Варшаве. — Stand by. Hold your position. We are escalating this to higher command for a corridor decision. Maintain escort. Do not engage unless provoked. [Оставайтесь на связи. Сохраняйте позицию. Мы передаем запрос высшему командованию для принятия решения по коридору. Продолжайте сопровождение. Огонь не открывать, если не будете спровоцированы. (англ.)].

Связь прервалась сухим щелчком.

Наступило звенящее, мучительное ожидание. Истребители не отошли ни на метр. Они продолжали висеть на флангах, как молчаливые конвоиры. В ярко освещенной кабине «Пилатуса» стало невыносимо тихо. Вадим слышал только мерное, механическое шипение аппарата ИВЛ: вдох... выдох... вдох... Каждый этот звук был как удар метронома, отсчитывающего время, которое у них стремительно заканчивалось.

Минуты тянулись, как расплавленный свинец. Вадим смотрел вперед, на темный горизонт, за которым скрывался Берлин, и чувствовал, как за этим стеклянным барьером, в тишине штабных кабинетов, сейчас решается — позволят ли им долететь до спасения.

Вадим медленно отвел взгляд от серой матовой брони истребителя, которая, казалось, заполнила собой всё пространство за окном, и посмотрел назад, вглубь салона. Контраст был болезненным: снаружи царила мощь, способная испепелить их за секунду, а внутри — хрупкая, почти эфемерная тишина, оберегаемая лишь гудением приборов.

Оксана сидела на полу, прижавшись спиной к переборке, прямо у изголовья каталки. В резком белом свете, который Вадим был вынужден включить для поляков, она выглядела пугающе неподвижной. Её лицо превратилось в маску из застывшего изнеможения, в которой жили только глаза — огромные, полные лихорадочной веры и затаенного ужаса. Она не плакала; у неё просто не осталось слез.

— Мам... — тихо позвал Вадим. Голос в герметичной кабине прозвучал глухо. — Посмотри на меня.

Она медленно подняла голову.

— Всё будет хорошо, — прошептал он, стараясь вложить в эти слова всю уверенность, которой у него самого не было. — Видишь? Они не стреляют. Они нас ведут. Это... это просто почетный эскорт, понимаешь? Мы уже почти на месте.

Оксана едва заметно кивнула, но её взгляд тут же вернулся к дочери.

В этом стерильном освещении Вероника выглядела странно. Тот страшный, лихорадочный румянец, который пылал на её щеках последние часы, вдруг сошел, оставив после себя ровную, фарфоровую бледность. Облитерирующий бронхиолит — болезнь, которая медленно «замуровывала» её легкие изнутри, — на время будто отступила, обманутая высокой концентрацией кислорода. Её дыхание, полностью поддерживаемое аппаратом ИВЛ, было глубоким и ритмичным.

Под мягким светом потолочных ламп Ника казалась не умирающей пациенткой, а просто крепко спящим ребенком. Её лицо разгладилось, исчезла мучительная складка между бровями, свидетельствовавшая о постоянной нехватке воздуха. Казалось, стоит только легонько коснуться её плеча, и она откроет глаза, улыбнется и спросит, когда они наконец прилетят.

Это была жестокая иллюзия здоровья — затишье перед окончательным коллапсом. Вадим знал: эта стабильность — лишь тонкая, как паутинка, нить. Единственным напоминанием о реальности был негромкий, механический шелест аппарата ИВЛ и мерное мигание монитора, цифры на котором пульсировали ровным неоновым светом. Без этих машин Ника не прожила бы и пяти минут.

Вадим снова повернулся к приборной панели. Его взгляд упал на часы. Время словно загустело. Секундная стрелка двигалась с мучительной медлительностью, а истребители продолжали висеть на крыльях, как вестники неизбежного. Они не уходили и не приближались.

Он чувствовал себя насекомым, застывшим в янтаре под микроскопом. За «стеклянным барьером» истребителя пилот в шлеме продолжал следить за каждым его движением. Вадим понимал, что сейчас, где-то в теплых кабинетах Варшавы или Рамштайна, люди в галстуках и мундирах спорят о том, позволить ли этой «точке на радаре» лететь дальше или оборвать её путь здесь, над лесами Польши.

— Держись, Ника, — прошептал он одними губами. — Просто дыши.

Он чувствовал, как вибрация от реактивных двигателей F-16 проникает сквозь обшивку «Пилатуса» и передается его рукам. Ловушка была абсолютной, и всё, что ему оставалось — это ждать приговора, глядя на безмятежное лицо сестры, которой снился её последний, самый чистый сон.

Тишина в эфире длилась ровно две минуты, но для Вадима это время растянулось в вечность. Он видел, как пилот ведущего истребителя слегка повернул шлем, прижимая ладонь к боковой части шлемофона — он явно получал инструкции по закрытому каналу связи. Когда радиостанция «Пилатуса» наконец ожила, Вадим сразу понял: время уговоров закончилось.

Тон польского пилота изменился. Исчезло даже то минимальное человеческое любопытство, которое чувствовалось во время визуального осмотра. Голос стал механическим, сухим и абсолютно беспощадным, как звук затвора, досылающего патрон в патронник.

— N121VX, this is Viper One-One. We have received final orders from National Air Defense Command, [N121VX, говорит «Вайпер-1-1». Мы получили окончательный приказ от Национального командования ПВО. (англ.)] — слова падали, как тяжелые камни. — You are denied further transit to German airspace. You are ordered to land immediately at the military airfield in Gorz;w Wielkopolski. It is directly on your current flight path. Do not deviate. [Вам отказано в дальнейшем транзите в воздушное пространство Германии. Приказываю немедленно совершить посадку на военном аэродроме в Гожуве-Велькопольском. Он находится прямо по вашему текущему курсу. Не отклоняться. (англ.)].

Вадим почувствовал, как внутри всё обвалилось. Гожув-Великопольский. Аэродром находился прямо перед ним, по курсу. Для ПВО это решение выглядело как идеальный компромисс — они не сбивали самолет, но и не позволяли ему пересечь границу. Они просто требовали, чтобы он прекратил полет там, где находился.

— Viper One-One, negative! [«Вайпер-1-1», отказ! (англ.)] — Вадим едва узнал свой голос, он вибрировал от отчаяния. — I cannot land at Gorz;w! My patient requires a specialized lung transplant team already waiting at Charit;, Berlin. Any diversion, any change of medical personnel, any stop on the ground will be fatal. We don't have the time! [Я не могу сесть в Гожуве! Моей пациентке нужна специализированная команда по трансплантации легких, которая уже ждет в «Шарите», в Берлине. Любое отклонение, любая смена медперсонала, любая остановка на земле будут фатальными. У нас нет времени! (англ.)].

— Silence, N121VX! [Молчать, N121VX! (англ.)] — отрезал пилот. — This is not a negotiation. Listen carefully: the Polish government guarantees the highest level of medical support upon landing. A specialized military medical team and an intensive care ambulance are being dispatched to the Gorz;w airfield right now. They will be on the tarmac before you touch down. You are to begin your descent immediately. [Это не переговоры. Слушайте внимательно: правительство Польши гарантирует медицинскую поддержку высочайшего уровня сразу после посадки. Специализированная бригада военной медицины и реанимационный автомобиль направляются на аэродром Гожува прямо сейчас. Они будут на взлетной полосе еще до вашего касания. Вам приказано немедленно начать снижение. (англ.)].

Вадим посмотрел на Оксану. Она не понимала английского, но по его искаженному лицу и по тому, как он вцепился в штурвал, она всё поняла. В её глазах вспыхнул первобытный ужас.

— Вадюша, что? Куда они нас? — её голос сорвался на шепот.
— Хотят посадить нас прямо здесь, мам. В Гожуве. На военную базу. Говорят, там помогут. — Нет... — она замотала головой, прижимаясь к каталке Ники. — Мы же не успеем... Ты сам говорил, только в Берлине... Вадик, не садись! Нам нельзя останавливаться!

Вадим снова нажал на тангенту, его голос звенел от предельного напряжения: — Viper One-One, my sister will not survive the transfer from a military base. We are already configured for Berlin! Please, contact your command again! It’s only a few more minutes to the border! [«Вайпер-1-1», моя сестра не переживет транспортировку с военной базы! Мы уже подготовлены к приему в Берлине! Пожалуйста, свяжитесь со своим командованием еще раз! До границы осталось всего несколько минут! (англ.)].
 
— N121VX, enough! [N121VX, довольно! (англ.)] — Голос пилота стал ледяным. — This is not a request. Land at Gorzow or you will be engaged. I repeat: force is authorized. If you do not initiate immediate descent to Gorzow airfield, we will be forced to use weapons to neutralize the threat. Confirm your intention to land now! [Это не просьба. Садитесь в Гожуве, или по вам будет открыт огонь. Повторяю, применение силы санкционировано. Если вы не начнете немедленное снижение на аэродром Гожув, мы будем вынуждены применить оружие для нейтрализации угрозы. Немедленно подтвердите намерение совершить посадку! (англ.)].

Вадим увидел, как ведомый истребитель справа резко качнул крылом и начал совершать маневр отхода — он освобождал пространство, готовясь занять атакующую позицию за хвостом «Пилатуса».

Стальной капкан захлопнулся. Прямо перед ним, в ночной дымке, уже начинали проступать огни Гожува — тупик, бюрократия и почти гарантированная смерть Ники на бетонной полосе чужого аэродрома. А за спиной — приказ на уничтожение.

Вадим посмотрел на индикатор топлива, потом на безмятежное лицо Ники. Его пальцы на штурвале побелели, а в голове пульсировала только одна мысль: «Только не здесь. Только не сейчас».

Он смотрел прямо перед собой, но видел не приборы и не огни Гожува, которые уже вонзались в ночную дымку холодными иглами. Он видел коридоры московских больниц, слышал безнадежный шепот врачей за закрытыми дверями и тот страшный, сухой кашель Ники, который разрывал его сердце последний месяц. Гожув был не спасением. Гожув был вежливым способом дать ей умереть на чужой земле, в окружении чужих людей и казенных бланков.

— N121VX, you are not descending! [N121VX, вы не снижаетесь! (англ.)]  — голос в наушниках сорвался на крик, в нем лязгала сталь и нарастающая паника. — Initiate descent to Gorz;w immediately! This is your final chance! Seven seconds! [Немедленно начинайте снижение на Гожув! Это ваш последний шанс! Семь секунд! (англ.)].
 
Вадим почувствовал, как к горлу подкатил жгучий ком. Он не был героем, он не был бунтарем. Он был просто старшим братом, который когда-то пообещал маленькой девочке, что «всё будет хорошо». И сейчас цена этого обещания измерялась в секундах.

— Viper One-One, listen to me... please, [«Вайпер-1-1», послушай меня... пожалуйста. (англ.)] — прошептал Вадим в микрофон, и его голос дрогнул, в нем прорезались слезы, которые он сдерживал сотни километров. — Back there, in Berlin, the doctors are waiting for her. They are already scrubbing in for surgery. If I land at your base, she won't make it until morning. You won't kill her with a missile; you'll kill her with your protocol. I am not turning back. Do you hear me? I. Will. Not. Turn. [Там, в Берлине, её ждут врачи. Они уже готовятся к операции. Если я сяду на вашей базе, она не доживет до утра. Вы убьете её не ракетой — вы убьете её своим протоколом. Я не поверну назад. Вы слышите меня? Я. Не. Сверну. (англ.)].

Он не тронул РУД. «Пилатус» продолжал идти на крейсерской скорости, упрямо игнорируя посадочные огни военного аэродрома, проплывающего внизу.
— Вадик... сынок, — Оксана коснулась его руки. Её пальцы были ледяными и мелко дрожали. — Они ведь сейчас... да?

Вадим обернулся к матери. В её глазах не было упрека. В них была только бездонная, тихая печаль женщины, которая уже всё поняла. Она смотрела на него так, словно прощалась.

— Прости меня, мам. Я не могу её предать. Не в самый последний момент. — Я знаю, родной, — Оксана слабо улыбнулась, и эта улыбка среди рева моторов и запаха смерти была самым страшным, что Вадим видел в жизни. — Я с вами. Я никуда не уйду.

Она опустилась на колени рядом с каталке и обняла Нику, накрыв её своим телом, словно пытаясь защитить хрупкое существо от того, что должно было произойти через секунды.

В этот момент эфир сошел с ума. — N121VX, you are being targeted! Target locked! [N121VX, вы под прицелом! Цель захвачена! (англ.)]  — заорал польский пилот. В его голосе была почти мольба. — Break left! Break left now! My commander has authorized fire! I have the tone! Don't make me kill a child! Turn the damn aircraft! [Отворачивай влево! Немедленно влево! Мой командир санкционировал огонь! У меня есть захват! Не заставляй меня убивать ребенка! Разворачивай этот чертов самолет! (англ.)].

Вадим услышал этот звук. Высокий, пронзительный, ни с чем не сравнимый писк «захвата». Ракета «Сайдуиндер» на пилоне истребителя за его спиной уже «пела», поймав тепло его мотора. Это была песня смерти.

Вадим видел через боковое стекло, как ведущий истребитель выпустил тепловые ловушки. Яркие, ослепительные магниевые вспышки расцвели в ночи, как огромные, падающие слезы. Они осветили лицо Ники — она казалась ангелом, спящим посреди войны. Вадим протянул руку назад, коснулся бледной щеки сестры и закрыл глаза.
— Я люблю тебя, маленькая, — прошептал он, и первая слеза скатилась по его щеке, падая на приборную панель. — Мы почти дома. Почти.

Он ждал взрыва. Он представил, как ракета ударит в хвост, как в одно мгновение огонь поглотит их страх, их надежду и эту бесконечно выматывающую боль. Он сжал штурвал, выравнивая горизонт в последний раз. Три... две... одна...