Али...

«Float like a butterfly, sting like a bee
The hands can't hit what the eyes can't see…»

В одном из слоёв реальности, который мы по привычке называем Кентукки, жил чёрный парень по имени Кассиус Клей. И так он здорово руками махал, что все однозначно вокруг считали: «Отличный боксёр». А боксёр оказался явлением, точнее, точкой сборки, вокруг которой начали вращаться смыслы, мифы и тени прошлого.

В какой-то момент Кассиус понял, что фамилия на нём висит, как пиджак с чужого плеча. «Не хочу, — говорит, — быть Клеем, эту фамилию мне дали в честь белого республиканца. Хочу быть Мухаммедом Али». И ушел в ислам. Христианство в его новой оптике выглядело религией тех, кто объясняет боль через любовь к источнику боли.

А тут вьетнамская война и дядя Сэм с повесткой. Али встал в позу и выдал фразу, от которой у генералов в Пентагоне задымились погоны: «Я с вьетнамцами не ссорился. Они меня ниггером никогда не называли. Зачем мне в них стрелять?»

Система не секунду зависла и заскрежетала. Его лишили чемпионского титула, отобрали лицензию, потащили по судам. Четыре года — расцвет спортивной формы — всё мимо кассы. Думали, сломают. В 1969 году, когда ему запретили боксировать, Али сыграл главную роль в бродвейском мюзикле «Buck White». Критики были в шоке: оказалось, что «Величайший» ещё и отлично поет. Быть собой боксёру-пацифисту никто не мог запретить.

Его манера говорить — быстрая, ритмичная, с дерзкими рифмами и панчлайнами — напрямую повлияла на первых рэперов Нью-Йорка в 70-х. Легенды хип-хопа, такие как LL Cool J и Public Enemy, открыто называли первого ЭмСи ринга своим вдохновителем.

Хотя присказку о пчеле и бабочке обессмертил Али, её соавтором является его помощник и секундант Дрю «Бундини» Браун. Бундини был своего рода «духовным гуру» и мотиватором Али. Именно он подобно древнему шаману выкрикивал эти строчки из угла ринга во время тренировок и боев, а Али подхватывал их, превращая в действенное заклинание.

Эта фраза — не просто мантра, а идеальное описание боксёрского стиля:
 «Порхай как бабочка» — Али был первым тяжеловесом, который постоянно двигался на носках. До него большие парни просто стояли и обменивались ударами. Али же буквально танцевал вокруг соперника, становясь неуловимым.
 Жаль, как пчела» — При всей своей легкости, его джебы (прямые удары ближней рукой) были молниеносными и жалили очень больно, изматывая противника.

Дважды Али номинировался на «Грэмми». Не столько за вокал, сколько за ту энергию, которая из него била: В 1964 за альбом «I Am the Greatest!» в жанре художественного чтения, где он читал стихи под аккомпанемент и в шутку предсказывал, в каком раунде упадут его соперники. И в 1976 за альбом для детей — «Приключения Али и его банды против Мистера Кариеса», где учил малышню не забывать чистить зубы.

В 1971 Али снова разрешили драться. Он встретился с Фрейзером в Нью-Йорке. Мухаммед был самоуверен, как кот перед асфальтоукладчиком, но Джо отправил его в нокдаун в последнем раунде. Али проиграл — это стало его первым поражением в карьере. Иллюзия неуязвимости треснула — как зеркало, в которое слишком долго смотрели.

Казалось, время ушло навсегда, как песок из порванной груши. Но в Заире, спустя три года в самой гуще тропиков, он показал, что такое интеллект на ринге. Повесил свое тело на канаты и дал молодому, страшному Форману — выпустить весь пар в пустоту. Это была стратегия, вошедшая в историю под названием «Rope-a-Dope» (буквально — «дурак на канатах»). Когда Форман бил, эластичные канаты пружинили, поглощая часть энергии удара. Тело Али уходило назад вместе с канатами, и удары Формана теряли свою разрушительную мощь. А когда соперник стал дышать, как старый паровоз, Али просто поставил точку.

В семьдесят восьмом он прилетел в СССР — страну, которая сама была чем-то вроде альтернативной версии реальности.
Главным событием стала 35-минутная встреча с тогдашним генсеком в Кремле. Брежнев подарил боксёру часы с именной надписью и свою книгу «Малая земля» с автографом — возможно, как доказательство того, что текст тоже может быть оружием, пусть и выхолощенным.
В первое же утро в Москве Али в одних трусах и майке устроил пробежку прямо по Красной площади, что привело в замешательство отечественную милицию, явно не рассчитанную на такие формы свободы.
Как мусульманин, Али настоял на поездке в Ташкент и Самарканд, где молился в местных мечетях удивлялся: «Надо же, сколько тут национальностей, и никто друг друга за цвет кожи не щиплет».

Связь Мухаммеда Али с советскими боксерами оказалась на удивление тёплой и человечной, несмотря на все политические бури. Самая трогательная история связана с Петром Заевым — который провел с американцем три раунда в Москве. Во время их показательного боя Али постоянно «валял дурака»: прижимался к канатам, давал себя бить, строил гримасы. Но после боя он подошел к Заеву, обнял его и сказал: «Ты очень быстрый для тяжеловеса».

А когда советские войска вошли в Афган — Али упёрся. Как человек, который сам пожертвовал карьерой, отказавшись воевать во Вьетнаме, поддержал бойкот московской Олимпиады. На этой волне по настоянию Картера поехал в Африку убеждать местных не ехать на игры тоже. Но там он столкнулся с жёсткой критикой: «Зачем ты слушаешь этого белого? Разве Штаты не поддерживали режимы, которые нас угнетали?»
Мухаммед публично признал, что, возможно, он «не всё знает о мировой политике» и чувствует себя неловко в роли дипломата: «Пожалуй, заткнусь и поеду домой».

Спустя десятилетия, когда Али уже страдал от болезни Паркинсона, он продолжал следить за судьбами тех, с кем делил ринг. Игорь Высоцкий — единственный, кто дважды нокаутировал великого Теофило Стивенсона, вспоминал, что даже в преклонном возрасте и с недугом, в глазах Али мгновенно вспыхивал тот самый «боксёрский огонёк», как только он видел достойного оппонента и в своей шутливой манере «нападал» на него, имитируя бой —  и на секунду становилось видно: ничего никуда не делось. Просто его ринг в очередной раз сменил форму. Ведь «порхай как бабочка» — это не про бокс. Это про то, как жить в мире, где тебя постоянно пытаются зафиксировать. И не попадаться.