Славное море, священный Байкал

СЛАВНОЕ МОРЕ, СВЯЩЕННЫЙ БАЙКАЛ


1. Сибири (род. пад.), к ней рифма: судьбы ли?


Мне три года и несколько месяцев.

Я вижу все (отсюда) как бы сквозь сон:

Нашу комнату в старинном доме. На одной из центральных улиц Иркутска.  Доме, сложенном из лиственичных бревен,

тяжелых, темных, вечных, они проступают в дверном проеме, придавая обиталищу тяжеловатость, но и основательность.

Из лиственичных бревен выстроены также и сваи, на которых стоит Венеция, где я сейчас живу. Но это так, к слову.

Большое окно, утепленное в пазах мхом и ватином. Печь, где горят, потрескивая, поленья.  Дым от печи  особый, тот самый,

отличный от всех других на свете дымов - дым Отечества.

Склонившееся надо мной  с заботой-тревогой-нежностью лицо моей бабушки Августы, которую я люблю. Которая любит меня.

И всегда-то она о чем-то тревожилась, о чем-то печалилась. Но нежность все в ней побеждала.


Может быть, это и было уроком -

Нежность. И дней не щадя, до конца.

Просто извечная Бога уловка:

Гибельность, боль, и любовь, и краса.


Время действия: судя по прозрачности, слабой еще золотистости света, льющегося из окна - перволетье. Май или начало июня.

Место действия - Россия,  восточная Сибирь, Иркутск.


Пространства необозримые.

Непредставимые зимы.


Всё леса и леса,

А в них - лестница в небеса,

Лесть или чудеса?


За волною волна,

А жизнь у тебя одна.


За горою гора,

А смерть тебе не сестра.


Якутия - планеты выя.

(Накатило, запел вития).

Чукотка - чудес щепотка.

Оймякон, в горле ком.

Урал - астрал.

Алтай - летай!

Эвенкия - весны эйфория.

Бодайбо - подай Бог.

Акатуй - против рока атакуй.

Шилка - яремная жилка.

Нерюнгри - только не умри.

Тибильти - если можешь, прости.

Енисей - над Вселенной всей.


Вдохновение.

Воздуха-духа вдыхание.

Волхование.


Долгое эхо.

Вдоха ли, смеха.

Лиха ли, страха, земного праха.

Но греет доха, розовеет щека,

До ресничного взмаха.


Вы, возможно, никогда на Байкале не были.

Но прочтя имена его географических реалий, падей, хребтов, рек неизбежно ощутите:


Глубину, ширь, мощь.

Нежность и страстность.

Доблесть.

Непобедимость.


Проникайтесь величием национального характера.

Сформированного, не в последнюю очередь, особенностями климата и рельефом местности.


Байкал - озеро.

Ангара - река.

Кедр - растение.

Бабр - зверь.

Россия - наше Отечество.

Смерть неизбежна.


2. Баю-баюшки, Байкал


Мне нравится, как это звучит: Сибирь, Россия, Ангара, Байкал. 


Россия - сила.

И - росинка, в которой отражается весь мир.

И Сириус, самая яркая звезда.

Сибирь. Бирюса.
Сапфир. Бирюза.
Имена страны и реки
На самом дне шкатулочки.

Где - пуговки от модной хламиды,
От детской сорочки и мужских брк.

Косточки: виноград, урюк,
Колечко игрушечной прамиды.

Что угодно - коготь грифона
И пробка разбитого, вдрызг, графина.

И пуховой шерсти моток -
Бабы Гути всегдашний платок.

И двадцать бумажек с телефонами и адресами,
Вперемежку со старыми ключами и часами.


Сибирь - сапфир, синий кристалл в перстне у бабушки.

Бирюса. Мамины глаза, ожерелья ее бирюса.


Но что это еще нашарила рука?
Река.
Какая еще зазвучала струна?
Страна.

Дорогие подарки -
Бирюза и сапфир,
На самом дне шкатулки -
Бирюса. Сибирь.


Ангара.

Ниагара на горА.


Байкал - звук из моей колыбельной.

Баю, баюшки, Байкал.


Я не историк, не краевед Сибири, не могу,  прав таких не имею пересказывать ее истории и мифы, которые подлиннее  историй.

Но сейчас на несколько мгновений, чтобы вы почувствовали...

Вслушайтесь.


Что представляет собою страна, у которой такие имена?

Хамар-Дабан.

Хужир.

Ольхон.


Узур.

Чильчи.

Оймур.

Танхой.


Танцуй, Танхой!  Сплетай узор, Узур! Точи лучи, лечи меня, Чильчи!


Село Оймур + река Амур = лямур-тужур.


Поселок Мама - дождись меня, мама.

Ольхон - ох, стон.

Бугульдейка - гуляй, чародейка.

Энхалук - восемь рук.

Ялга - баба Яга.

И дед Шаражалгай - ругай ли, не ругай, шарахни, зажигай.


Чивыргуй.

Утулик.

Онгурён.

Кирдылык.


Кирдык!

Под дых.



3. Багульник загулявший


Невысокий куст, как бы облитый сверху донизу пурпурными цветами, очень яркими.

Дико-пурпурными,  яростно-лиловыми, бешено-фиолетовыми.

Сумасшедше-розовыми. Агрессивно-бордовыми.

Это тебе не Барби в ее гламурных нарядах (кукла - посол цивилизации).


Багульник похож на взрыв.

На детонировавшую мину.

На крик, исказивший мину.


На порыв и прорыв.

Рык. Зык. Рок.

Кровавый клык.


Шарах!

Швах.


Террор самой терры.

Кризис веры.


Рододендроны - горящие дроны.

Магнолии из степей Монголии.

Коктейль Молотова из льда колотого.


Розы осатаневшие.

Розы-морозы.

Читатель ждет уж рифмы "розы", на вот, возьми ее скорей.

Соитие розы с морозом. Их любовь, давно замеченная, увековеченная русской поэзией, рифмой -подругой.


Растет он по склонам Саян,

Сияньем Саян осиян.

Инь и ян.

Сон и явь.

Синь и свей.

Весновей.


Иркутяне любят багульник.
 
По весне ломают ветки - жесткие, несдающиеся, ранящие, пальцы стирающие в кровь.

Рви. Огонь в крови.


Народное гулянье.

С водкой и закуской.

Гул.

Гуляй, багульник!


Гульбище.

В ночи страшилище

Взвилось ликующе.

Милующе, целующе,

Бросающе, тоскуще.


...Попался девке балагур.

Сынок у ей  нагулянный в отгул.


По осени выкапывают терпеливо, пересаживают в свои палисадники, нежно и страстно.  Кажется, теперь это запрещено, в

рамках защиты от истребления краснокнижной флоры.

Чернокнижной, а не краснокнижной!


Запах, пока бесплатный.

Ничто так трудно не описывается словами, как запахи.

"Парфюмер" - мера мер.


Острый, горьковатый, тревожный.

Опасный. Магический. Смертельный. Будоражащий. Жизнеутверждающий.

Странный.

Неотвязный, как далио.


4. Бродяга


Сижу на подоконнике, поджав ноги, опираясь спиной о раму, утепленную в пазах, утыканную мхом и ватином.

Шипит пластинка.

Стонет грамофон.

Женский голос старательно, не  без чувства, выпевает национальную классику:

По диким степям Забайкалья,
Где золото моют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная
Скитался с сумой на плечах...

Блатная, тюремная, зековская баллада, в ритме медленного вальса, которую в России, кажется, знает каждый, хотя никто не

заставлял учить слова.

Я одна.

Я жива.

Я плачу.

Я не могу иначе.


Я жду.

Жду бабушку, жду маму, жду отца, ушедших, каждый по своим неотложным взрослым делам.

Жду - того, куда никогда не приду.


И уже догадываюсь, что бродяга - это я.


Да, это каторжная песня.

Песня о каторге сердечной, о любви.


Как и вторая, тоже национальная классика:

Славное море, священный Байкал!
Славный корабль, омулевая бочка!
Эй, баргузин, пошевеливай вал!
Молодцу плыть недалечко.

Долго я звонкие цепи носил,
Душно мне было в горах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил:
Ожил я, волю почуя.

Тоже о побеге, о бродяге, о доле и воле, о свете и ветре (они в самом слове "баргузин").

Но на сей раз не плач блудного сына.

Не раскаяние во грехах.

Ликование, благодарственное моление, гимн.


Две стороны русской души, две ее составляющих.

Шальная, жестокая, разбойничья.

И смиренная, юродивая, святая.

Они часто существуют вместе, в одном теле. Одна немыслима без другой. Обе друг дружку ненавидят и любят.

Какая на сей раз вырвется из объятий другой, покажет себя?

Которая победит в их схватке любовной?

Никто не знает.

Сам всеведающий Бог не знает.


И у меня такая душа. Чего уж там. Такая.

А других тут не выдают.


Не будем рассуждать на этих страницах о каторге и ссылке, от которых, я знаю, неотделимо слово Сибирь.

Это отдельная большая тема. Неуместно было бы отговориться, откреститься главкой эссе.


Я сейчас не об  этом.

О том, что в 22 года уехала из Сибири.

В Москву, как три сестры.

В Москву, разогнать тоску.

В Москву, что слезам не верит, но всех измерит, на слом проверит.

Что жила потом в  Питере, в Мурманске, Царском селе, в Тромсе и Вадсе, в Ивало и в Лулео, в Саариселке, в Стокгольме, Осло и

Хельсинки, в Копенгагене, Вене, Париже, Венеции, Ницце,  Праге, Варне...Кажется, все перечислила.

Как я мечтала об этом в богоспасаемом моем Иркутске!

Ах, мне бы кусочек Парижика –
Сладкого пирожка!
Да кружку теплого, рыженького
Небесного молока!

Мне бы флакончик Ниццы,
Повергавшей поклонников ниц.
Нимфа ее дразнится
Стрелами из-под ресниц.

Во Флоренции Флора
Обольстила все зеркала.
Кожу прозрачней фарфора
Я бы гладила до утра.

В Венеции тронула Венус,
Васильки на груди Весны.

Я никуда не денусь,
В синий атлас оденусь,
Вот она вся, возьми.

А солнечным днем в Шампани
Шампанского бьет фонтан,
И за плечами пена
Летела бы, как фата.

Целую руки Равенны,
Рубины ее и вены.

Мне бы над каждой дорогой
Синей звездой сиять,
Мне б на плече у Бога
Беглой кометой стоять.

Мне бы невестой Марка
Ехать верхом на льве.
Или – почтовой маркой
У ветра дрожать в рукаве.

Банальная ностальгия эмиграции (и никакой грации).

Релокации (и никакой тебе цветущей акации).

Но - сталь - гия.

Сталь. Гиря.

Не буду о очарованиях и ужасах, всегда сопровождающих  смену почвы, о крутых чужих лестницах и горьком чужом хлебе, но и

об аленьких цветах прельстительных  из чужих садов.

О них - в следующий раз.

Сейчас я о другом.

Бродяга Байкал переехал,
Навстречу родимая мать.
О, здравствуй, о здравствуй родная!
Здоров ли отец, хочу знать?

И эпический хрестоматийный ответ:

- Отец твой давно уж в могиле,
Давно под щемле лежит.
А брат твой давно уж в Сибири,
Давно кандалами звенит.

Жду - того, куда никогда не приду.

Если когда-нибудь и вернусь - все уже будет не то.

Все вокруг изменилось до полного неузнавания.

И близкие ушли, и далекие.

Дом, Ангара, Иркутск, Байкал, да и багульник, и рыбацкая лодка, и омулевая бочка - все стало другим.

Глянешь окрест - а там инакость.

Чужедальность.


Никуда нельзя вернуться.


Отец мой давно уж в могиле.

Да и мама давно под землею лежит. 

Некому выйти ко мне на берег, встретить, обнять.

А брат мой давно уж не в Сибири.

Америка, Америка,  мы с тобой - два берега.


Брату Ивану.

Бостон, Массачусетс, США.

И снова, как в первый раз
(Пройдут часы и недели)
Мама спросит о нас.
Ей скажут: они улетели.

Я бы постлала пух,
Ноги сбила о путь
По небесной равнине.

Помнишь, качелей взмах,
Переполох впотьмах,
Майских жуков ловили.

Лети пушинка, спеши
Вдоль Золотого Рога.
В Калифорнийской глуши
Спит Катенька-недотрога.

Вслед поглядит Атлант,
Пот утирая рабочий.
Все ж, пригодился талант,
И даже очень.

Раковин чутко ухо,
Нереидово эхо
И сына двухлетнего смех.

Там, за данностью взмаха
Нет ни ада, ни праха,
А тысячи разных вех!

Жизнь называлась Русь:
Елка, и вальс, и рок.
Не разомкнули рук,
Но улетели врозь.

Спешиться бы, решиться,
По завитку цунами,
По островку пушицы –
В окно открытое, к маме!

Да ветров парашют
Не для того пошит.

Но через сто веков
За кромкою облаков
Встретятся, без оков,
Две родные пушинки!



Эпилог


Что это было?

Пронеслось.

И все ж, сбылось.

Любило, било.

Авось-небось отныне не поврозь.


В богоспасаемом Иркутске,
Как самовар, снега кипели.
Я упражнялась там в искусстве
Висеть на ниточке капели.

(Не окропили из купели
И ладаном не окурили,
Зато ребенком искупали,
В люби-не забывай-Байкале.)

А где-нибудь на пляс-Пигали
Была бы льдинкою в бокале,
Принцессой  в золотом Каире
Или монахиней в Даккаре.

Мы все, еще не кончив в школе,
Иными странами болели:
А ну, очнешься после кори
Вилиссой в голубом Брюсселе.

Мы все тогда любовь крутили,
Как шелк из рукава мотали,
В квартале самые крутые,
До облака сальто-мортале.

Не удержавшись, в снег летели
С прозрачной нашей карусели.
Провинциальные подружки,
Вы все запросите поблажки.

Вам всем наскучило бояться
С глазами злыми и сухими
В итоге не свети баланса
Между любовью и стихами.

А я, разбившись всех больнее,
Назавтра стану повольнее.
Мои вилиссы и Брюссели
Глядишь, уже и обрусели.

На Ангаре или на Ниле,
Всегда людской тревожу улей.
Но что бы про меня не пели,
Какие бы не лили пули,

Вы вспомните, что походила
На обгорающую спичку,
И что у Бога проходила,
Наверно, по другому списку.

Я обжилась на тонкой нитке,
На мною выдуманной нотке,
И на шестого класса фотке
Маячу возле самой фортки.

Что я гуляла по Иркутску,
Вполне забыв азы баланса,
С любовью страстною к искусству,
Как бы к далекому Алонсо.


Эй, баргузин, пошевеливай вал!

Усть-Илим, путь мой звездами устели!


Далио. Жми на педали, О!