Славное море, священный Байкал

СЛАВНОЕ МОРЕ, СВЯЩЕННЫЙ БАЙКАЛ



1. Сибири (род. пад.), к ней рифма: судьбы ли?


Мне три года.

Я вижу все (отсюда) как бы сквозь сон:

Нашу комнату в старинном доме. На одной из центральных улиц Иркутска.  Доме, сложенном из лиственичных бревен,

тяжелых, темных, вечных, они проступают в дверном проеме, придавая обиталищу надежность и основательность.

Из лиственичных бревен выстроены также и утопленные в свинцово-серых каналах сваи, на которых стоит Венеция, где я сейчас живу. Но это так, к слову.

Просторное окно, в пазах мхом и ватином утепленное (не утопленное). Печь, где горят, потрескивая, постреливая, поленья. Дым от печи  особый, тот самый, отличный от всех других на свете дымов - дым Отечества.

Склонившееся надо мной  с заботой-тревогой-нежностью лицо моей бабушки Августы, которую я люблю. Которая любит меня.

И всегда-то она о чем-то тревожилась, о чем-то печалилась. Но нежность все в ней побеждала. И все вокруг.


Может быть, это и было уроком -

Нежность. И дней не щадя, до конца.

Просто извечная Бога уловка -

Гибельность, боль, и любовь, и краса.

Время действия: судя по прозрачности, слабой еще золотистости света, льющегося из окна - перволетье.

Место действия - Россия,  восточная Сибирь, Иркутск.


Пространства необозримые.

Непредставимые зимы.

Песни зримые.


Всё леса и леса,

А в них лестница в небеса -

Лесть или чудеса?


За волною волна,

А жизнь у тебя одна.


За горою гора,

А смерть тебе не сестра.


Самых первых слов не помню.

Эти - уже потом пришли, но как если бы были всегда:

Сибири - судьбы ли.

Замри!

Иркутск - середина Земли.


Якутия - планеты выя.

(Накатило, запел вития).

Чукотка - чудес щепотка.

Оймякон, в горле ком.

Урал - астрал.

Алтай - летай!

Эвенкия - весны эйфория.

Енисей - над Вселенной всей.


Вдохновение.

Воздуха-духа вдыхание.

Волхование.


Долгое эхо.

Вдоха ли, смеха.

Лиха ли, страха, земного праха.

Но греет доха, розовеет щека,

До ресничного взмаха.


Вы, возможно, никогда на Байкале не были.

Но прочтя имена его географических реалий: падей, хребтов, рек без мостов, неизбежно ощутите:


Глубину, ширь, мощь.

Нежность и страстность.

Доблесть.

Неутолимость.

Неотменимость.

Непобедимость.


Проникайтесь величием национального характера.

Сформированного, не в последнюю очередь, особенностями климата и рельефом местности.


Байкал - озеро.

Ангара - река.

Баргузин - северо-восточный ветер.

Кедр - дерево.

Бабр с соболем в зубах - звери.


И, как было отпечатано на первой странице гимназических учебников "Родное слово":


Россия - наше Отечество.

Смерть неизбежна.


2. Баю-баюшки, Байкал


И всегда мне нравилось, как это звучит: Сибирь, Россия, Ангара, Байкал. 

Россия - сила.
 
Она красива.

Росинка сверкающая, в которой отражается весь мир.

И Сириус - самая яркая звезда.

Руссия, Сириус, утренник сиз.

А рифму "Россия-дожди косые" ненавижу.

Сибирь. Бирюса.
Сапфир. Бирюза.
Имена страны и реки
На самом дне шкатулочки.

Где - пуговки от модной хламиды,
От детской сорочки и мужских брюк.

Косточки - виноград, урюк.
Кольцо игрушечной прамиды.

И двадцать бумажек с телефонами и адресами,
Вперемежку со старыми ключами и часами.

Что угодно - коготь грифона
И пробка от выпитого графина.

И пуховой шерсти моток -
Бабушкин всегдашний платок...


Сибирь - сапфир, синий кристалл в перстне, как в песне.

Бирюса. Мамины глаза, ожерелья ее бирюса.


Но что это еще нащупала рука?
Река.
Какая еще зазвучала струна?
Страна.

Дорогие подарки -
Бирюза и сапфир,
На самом дне шкатулки -
Бирюса. Сибирь.


Ангара.

Играет до утра.

Ниагара на горА.

Ангара моя, Ангарочка,
Ты куда бежишь,постой!
Я стою, бледней огарочка
Над твоею светлотой.

Байкал - звук из моей колыбельной.

Баю, баюшки, Байкал.


Я не историк, не краевед Сибири, не могу пересказывать ее истории и мифы, которые поважнее историй.

Но сейчас, на несколько минут, чтобы вы почувствовали...

Вслушайтесь.


Что представляет собою страна, у которой такие имена?

Хамар-Дабан.

Хужир.

Ольхон.


Узур.

Чильчи.

Танхой.


Танцуй, Танхой.

Сплетай узор, Узур.

Точи лучи, лечи меня, Чильчи.


Нерюнгри - только не умри.

Тибильти - если можешь, прости.


Поселок Мама - дождись меня, мама.

Бодайбо - подай, Бог.

Шилка - на запястье жилка.


Распутинская Матера ("Прощание с Матерой").

Вампиловский Чулимск ("Прошлым летом в Чулимске").


Имена трехсот тридцати трех рек, впадающих в Байкал (вытекает одна Ангара) - не перечислю.

Но хотя бы три:

Солнцепадь и Селенга - Солнце и Луна.

И ручей Жизенька.


Беркакит - берег, беркут, скит.

Акатуй - атакуй!

Чор-чублы - черные валы.

Сарма - буря, гибель, тьма.


Бугульдейка - гуляй, чародейка.

Энхалук - восемь рук.

Ялга - баба Яга.

И дед Шаражалгай - ругай ли, не ругай, шарахни, зажигай.


Ольхон - волхв он.

Хужир - в руки дан, держи!

Хамар-Дабан не загонишь в бан.

Маму - нет, не обманешь.


Чивыргуй.

Утулик.

Онгурён.

Кирдылык.


Кирдык!

Под дых.



3. Багульник загулявший


Невысокий куст, как бы облитый сверху донизу пурпурными цветами, очень яркими.

Вырви глаз!

Дико-пурпурными, кусаче-лиловыми, бешено-фиолетовыми.

Розовыми, как зудящая ветрянка, бордовыми, как бубонная чума.

Это тебе не Барби в ее гламурных нарядах (кукла - посол цивилизации).


Багульник похож на взрыв.

На детонировавшую мину.

На крик, исказивший мину.


На порыв и прорыв.

Рык. Зык. Рок.

Кровавый клык.


Шарах!

Швах.


Террор самой терры.

Кризис веры.


Рододендроны - горящие дроны.

Магнолии из степей Монголии.

Коктейль Молотова из льда колотого.


Розы осатаневшие (ныне - осетеневшие).

Розы-морозы.

Читатель ждет уж рифмы "розы", на вот, возьми ее скорей.

Соитие розы с морозом. Их взаимная любовь, давно отмеченная, увековеченная русской поэзией.


Растет он по склонам Саян,

Сияньем Саян осиян.

Инь и ян.

Сон и явь.

Синь и свей.

Весновей.


Иркутяне любят багульник.
 
По весне ломают ветки - жесткие, несдающиеся, пальцы стирающие в кровь.

Рви. Огонь в крови.


Народное гулянье.

Гуляющий народ.

С водкой (на березовой чаге настоянной) и закуской (черемшой, диким чесноком).

Гул.


Отгул, прогул, загул, багульник!


Гульбище.

В ночи страшилище

Взвилось ликующе.

Милующе, целующе,

Бросающе, тоскуще.


Попался девке балагур.

Ночь голая.

Сынок у ней - нагулянный в отгул.

Но - гордая.


По осени выкапывают терпеливо, пересаживают в свои палисадники, с заклинаниями.  Кажется, теперь это запрещено, в рамках

защиты от истребления краснокнижной флоры.

Чернокнижной, а не краснокнижной!


Запах, пока бесплатный.

Ничто так трудно не описывается словами, как запахи.

"Парфюмер" - мера мер.


Острый, горьковатый, тревожный.

Опасный. Магический. Смертельный. Будоражащий. Жизнеутверждающий.

Странный.

Неотвязный.



4. Бродяга


Сижу на подоконнике, поджав ноги, опираясь спиной о раму, утепленную в пазах мхом и ватином.

Тина утиная (см. Гадкий утенок).

Шипит пластинка.

Ноет грамофон.

Плач, стон, как поминальный звон.

Женский голос старательно, не без чувства, выпевает национальную классику:

По диким степям Забайкалья,
Где золото моют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная
Скитался с сумой на плечах...

Блатная, тюремная, зековская баллада, в ритме медленного вальса, которую в России, кажется, знает каждый, хотя никто не

заставлял учить слова.

Я одна.

Я жива.

Я плачу.

Я не могу иначе.


Я жду.

Жду бабушку, жду маму, жду отца, жду деда, ушедших, каждый по своим неотложным взрослым делам.

Ушли, но обещали возвратиться.

Легко сказать - жди.

Когда еще вернутся?

А если не вернутся вовсе?

Жду - их.

Жду - миг.

Жду час.

Жду - жизнь.

Зажгись!


Жду того прекрасного далёка, которое нескоро наступит (никогда не наступит).

И уже догадываюсь, что бродяга - это я.


Это каторжная песня.

Песня о каторге сердечной, о любви.

Как и вторая, тоже национальная классика:

Славное море, священный Байкал!
Славный корабль, омулевая бочка!
Эй, баргузин, пошевеливай вал!
Молодцу плыть недалечко.

Долго я звонкие цепи носил,
Душно мне было в горах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил:
Ожил я, волю почуя.

Тоже о побеге, о бродяге, о доле и воле, о свете (ласкающая и лютая Л в строках) и ветре (он в самом слове "баргузин").

Но на сей раз это не плач блудного сына.

Не раскаяние во грехах.

Ликование, благодарственное моление, гимн.

Баргузин - старший сын.


Две стороны русской души, две ее составляющих.

Шальная, жестокая, разбойничья.

И смиренная, юродивая, святая.

Они часто существуют вместе, в одном теле. Одна немыслима без другой. Обе друг дружку ненавидят и любят.

Любовь и ненависть - одно и то же чувство.

Амбивалентное, Мёбиуса лента.

Вой обманутого двойного агента.

Какая на сей раз вырвется из объятий любви к ненависти, из объятий ненависти к любви?

Которая победит в схватке?

Никто не знает.

Сам всеведающий Бог не знает.


И у меня такая душа.

Чего уж там. Такая.

Других у нас не выдают.



5. Чудо - только факты


Собираюсь изложить читателю одни только факты, без философских рассуждений, лирических отступлений,  художественных описаний чего бы то ни было, без эскпозиции и кульминации, завязки и развязки, вымысла и домысла, намеков и экивоков и прочих почтенных литературных приемов.

Хитростей никчемных, мудростей священных.

Я вкушала на Байкале жареные подберезовики. Они еще зовутся в Сибири странным именем обабки, может быть потому, что в зрелом возрасте гриб этот, как правило,"обабился" - расплылся и несколько одряб, что, в прочем, не отменяет дивного вкуса жарёхи.

Также восхитительны подосиновики, маслята и особенно опята, одевающие местные пни наподобие шуб, а сверху еще и шапочка.  Вроде пучка антенн, принимающих сигналы из космоса.

О груздях особое слово. Соленые грузди, классику жанра сибиряки предпочитают всем иным изыскам, деликатесам, феноменам грибной породы.

Груздь - хруст.

Груздь - грусть.

И пусть!

Засоли их по осени, а зимой достань из бочонка, накроши луковицу и спрысни маслом - о-о-о!

Да под водочку!

На Балканах, где теперь я поселилась, грибы, трубчатые и пластинчатые, тоже имеются в лесах, но не такие, не то, не тянут. Ни на вид, ни на цвет, ни на вкус. Может, поэтому их практически никто и не собирает. Не знают местные в них толку.

Я ела в детстве черемшу - дикий чеснок. Не хочу с тех пор ни розмарина, ни шафрана, ни орегана, ни киманона (кулинарного канона).

Я щелкала кедровые орехи. Выщелучивала смолистые шишки. Я даже, распугивая  улетающих в чащу со скандальными, кухонно-коммунальными криками кедровок, стучала клюшкой по стволу кедра, чтобы созревшие его плоды упали наземь.

Никому не говорите - ш-ш-ш!

Шишки - щучьи пышки.

Шишки - лакомство мишки.

Шишки - счастья малышки.

А что шишига схоронилась  в буреломе, но все выглядывает, шурша, из-под кедрового кордона, дразнится, высовывает длинный,

в сизых пятнах язык - так не страшна она.

Хохочет глумливо, как сыч.

Лапы когтистые, косматые тянет за гостинцем.

Шиш тебе, шишига!

Шугану!

Шишкой в лоб.

Я жевала серу - пластинки  кедоровой смолы, сваренные в кипятке. Чуингам по сравнению ними, всякие "Орбит без сахара" - гадость.

Такая гадость, что просто прелесть. Такая прелесть, что просто гадость.

Я ела плоть твою, Байкал, и пила твою кровь, как на причастии.

Я собирала цветы в тайге. В те годы они буйствовали целыми полянами,перелесками, просеками, падями и распадками. От горизонта до горизонта.

Сначала, по весне - ста розовых оттенков медуница, она и вправду, медовая, коли разжуешь цветок. Потом -  подснежники в лебяжьем пуху, лимонного цвета и нежно-голубые. Птенчики.

Пролески - росные подвески.

Первоцветы, которые в Сибири называют сон-травой.

Положи их под подушку - и ночью точно привидится будущее, каким уж оно тебе предначертано.

Сивилла - грядущее явила.

Кассандра, с дощечкой из палисандра: начертана мантра.

Парка - три руки, два крыла - нить спряла.


Да что чужеземки -  река-Бирюса плеснула в глаза.

Саяны в сияньи слагали сказанья.

Хужир-старожил - сторожил.

Ольхон - волхв он.


Потом... Да чего уж больше, после-то ясновидящей травы?

Сноп видений, сновидений, голоса миров иных.


Счастие выдавалось арами, гектарами, бескрайними полями.

Сибирь щедра, как твердь, как заря.

Поле жарков. Поле колокольчиков. Поле желтых лилий. Поле красных саранок. Поле розово-лиловых кукушкиных слезок. Поле

бледно-лиловых изысканных венериных башмачков. Не по ноге богине греческих мифов,по ножке самой миниатюрной
эльфочке.

Огневушке-поскакушке из мифа сибирского.

Никогда, нигде в мире (а я много где путешествовала и проживала), поклянусь, такой упившейся самой собою роскоши, такого

осатаневшего безумия, такой нежности нервов я не видала.

Брусника, черника, голубика - ягодная троица России.

Но больше всего любила костянику, редкую, кисло-пряную, с косточкой внутри, ранящую нёбо. Одинокая, особая, как судьба.

Я вкушала плоть байкальского омуля, с черным ржаным русским хлебом, намазанным  сливочным маслом. Хлеб - советская

"сеянка", по 18 копеек буханка, часть менталитета, легендарная, много раз воспетая в стихах и прозе.

Эмблема Родины!

Наше все.

Черный хлеб продается и в Европе, в магазинах "Березка"? Вздор.

Рожденные в СССР помнят витрины  совмагазинов с тремя неизменными роскошными кубами на виду - масло соленое, масло

несоленое и масло шоколадное. И дети просили у мам не шоколадного, как следовало бы ожидать - а соленого. Вкусней шоколада. Нынешнее, даже самое дорогое, немецкое, австрийское, да хоть бы таитянское или тау-китянское - вздор.

Ерунда (на постном масле), чепуха, чухортма, не путать с черемшой  (См. главку "Мелочи жизни").

Наш хлеб с маслом, да если еще сверху, с омулем, свежим, слабосоленым, байкальским.

Не под водку, нет, под шампанское, искристое, шаманское - огонь бенгальский.

Святая троица застольная.

Увы - по времени застойная.

Брежневская безбрежность.

Родители мои не были таежниками-ходоками, охотниками, рыбаками. Ни туристами, едущими "за туманом" в кедах и

штормовке, с рюкзаком за плечами (весьма узнаваемый в те годы образ). Ни практичными, рукастыми заготовителями лесных богатств.

Вполне себе интеллигенты, погруженные с понедельника по пятницу, каждый, в свою интеллигентскую работу - он в физику, она в журналистику.

Но они каждое воскресенье отправлялись в близлежащую тайгу, со мной и младшим моим братом.

Летами - пешком, благо недалече.

Зимой - на лыжах, по раскатанным стежкам-дорожкам, по кочкам, тоненьким мосточкам, по метровому скользкому насту, и

свалившись краснознаменно, лежа в сугробе навзничь, глядеть в небесную голубизну.

Спасибо, мама и папа! Спустя много лет горячо приветствую ваши, дарованные нам с братом Иваном воскресенья.

А мы с ним были все детство - сестра Аленушка и братец Иванушка.

Брат-сестра - с самого утра, и до вечера.

Тайга начиналась сразу за академгородком, где мы жили. На левом берегу Ангары (она, если кто не знает, дочка старика

Байкала, которая сбежала от него к жениху-Енисею). Эта воскресная тайга была составляющей жизни, ее необходимостью.

Мой отец возглавлял лабораторию распространения радиоволн в Сибирском научно-исследовательском иснтитуте физики

Солнца (старое название - Сибизмир, которое мы в семье рашифровывали - Сибирь есть мир).

В байкальских Саянах, на пике Черского в 60-е годы прошлого века была основана, да и теперь функционирует обсерватория, где специально подготовленные астрономы изучают вспышки и пятна на Солнце, протуберанцы, солнечный ветер, северные сияния - Аврора Бореалис - и прочие последствия солярной активности, которые отражаются так или иначе на земных делах(тут и Галилео Галилея вспомнишь, и гениального любителя-самоучку Швабе, и астрального Чижевского, и Льва Гумилева с его пассионарностью, без которой не обходится ни один разговор о русской идее).

Место для наблюдений, патруля космического, было выбрано на Байкале, так как  в этом регионе, хоть и суров климат, но свыше 300 солнечных дней в году. На школьных каникулах я приезжала к отцу в обсерваторию, имела возможность лицезреть там мощный радиотелескоп со свето-теневой, ежеминутно менящейся картинкой на стене, а также исключительно впечатляющий панорамный вид с пика Черского на толпу окрестных гор и бескрайние зыби.

Дали, глуби, шири.

Еще одна тадиционная рифма к слову Сибири (род. пад.) - шири.

Лепота полета

Облачного флота.


У меня было ощущение, что стою я над всей землей, гляжу на нее из космоса.

С гордостию пилота,

Из звездного патруля,

Руки поверх руля.

Моя мать, журналистка местной, а потом столичной прессы долгие годы возглавляла общественное движение за сбережение Байкальской экологии, очищение сточных вод, закрытие Байкальского целюлозо-бумажного комбината и далее по всему списку,
бескомпромисно. Настал день, когда ее уволили из "Восточно-Сибирской правды", в виду слишком смелой публикации на эту тему. Она не ходила на работу и беззвучно плакала,сидя на кухне. Мы с братом смотрели на нее с ужасом. Мир зашатася. Как
мы теперь жить будем?

Кто восстановит мировую справедливость? Кто купит в совмаге сеянку за 19 копеек? Кто всех нас спасет? И озеро, и тайгу, и меня, и брата?

И чистоту, и гармонию, и правду.

Блаженны, сказано в Писании, изгнанные за правду.

Потом это как-то устроилось, маму приняли обратно в штат редакции газеты, но понизили в должности и в зарплате.

Моя мать пострадала за тебя, Байкал.

Мой отец простоял всю жизнь в солнечном карауле на твоем Пике.

Дед мой Филипп Дмитриевич, военный врач, полевой хирург дошел до Берлина, потом до Харбина. Пролил кровь и погиб уже после войны, от последствий ранений  за всех нас, за твою честь и славу.

Дядя Игорь и тетя Кира служили научными сотрудниками в Лимнологическом институте, что у истока Ангары.

Я любила бродить по теренкуру, связываюшему это место с санаторием "Байкал"  (почтенные профессора вшляпах-грибах и грибы по обочинам). 

Любила музей Лимнологического института с разными диковинками, а также питомник нерп - байкальских тюленей, и особенно наивноглазых нерпичьих деток - бельков. Таких любопытных, таких улыбчивых, что они казались человеческими младенцами.

Помню еще рыжеватых, вздыбленных колом бурундучков, с хитрыми рожицами перебегавших тропинку медицинского теренкура,тропы здоровья, переговаривавшихся между собой в юмористических интонациях.

Я прокатилась однажды по Круговой Байкальской железной дороге, с братом Иваном, его женой Еленой и дочкой Катей (ныне граждане Америки).

Они с женой там так и остались - Иван-царевичем и Еленой Прекрасной, ее рука у него в руке,  ее голова у него на плече, скачущими отважно верхом на сером волке. Прочь - от кащеева горя и зла.

Дымок восстановленного паровоза, душераздирающий его гудок, тоннели, пробитые в скалах, ржавеющая драга (скелет дракона) позапрошлого века, на которой каторжники, по слову песни, золото мыли в горах.

Моя бабушка, чье детство прошло в поселке Лена-Голдфилд, расказывала, что за лето им с маленьким братом удавалось намыть в местных ручьях по спичечному коробку золотых крупинок. Встречались и самородки (хочется добавить - каковым была моя
бабушка).

Я жила неделю в поселке Большие Коты, где сибирские пушистые полу-домашние коты действительно большие - вдвое длиннее и толще обычных кошек. Притом, они очень умные, намного умнее своих домашних собратьев. Хищные и ласковые одномоментно, ленивые и верткие, хитрые притворы и упрямые бестии - вероятно, из-за какой-то далекой помеси с рысью.

Рысья дикая кровь стучалась в них.

На приобретение у местных таких котов стояла очередь из горожан-иркутян. Был в детстве и у меня такой, кот Баюн (из былины),сокращенно Баинька (из колыбельной). Котеночком нежным притворялся виртуозно, артистически. И хоть вправду любил меня - пожил, пожил, да и хватит, сбежал в тайгу.

Я плавала Малом море (заливе байкальском, у Хужира) где вода не слишком холодная - примерно, как в море Балтийском. Я загорала на песчаных маломорских пляжах, ничуть не менее золотых, чем пляжи моря Средиземного.

С моим мужем, Олегом я зажигала в бухте Песчаной, молодежном улетном палаточно-костровом раю. И да, ему понравилось.

Я гуляла по берегу Байкала с моим сыном, Львом, которому тогда было пять лет с небольшим.

Ему понравилось, в порядке нарастания: 1. детеныши нерп, 2. жевательная сера, 3. дедушкин солнечный телескоп на горе и 4. повсюду выпыгивающие из кустов бурундуки ("Чип и Дэйл спешат на помощь").

Я побывала на Байкале зимнем, в гостях у одноклассника, семья которого имела дачку в Крестовой Пади. Вышла на лед озера, нереальный абсоллютно, прозрачный до дна, с фантастическими торосами, крышесносными натур-скульптурами, куда круче
современного авангарда. Далеко(во всех смыслах)до байкальских торосам норвежских фиордов и всему царству Снежной королевы.

У Байкала больше художественного вкуса, чем у вас, инсталляторы. Провокаторы, манипуляторы, секс-инструкторы искусств.

Таланта у него больше.

В юности я приезжала на Ольхон с влюбленным в меня парнем, в которого и сама была влюблена (впоследствии из него вырос вполне состоявшийся, замечательный писатель,  имени тут не буду называть). Мы брали  с собой, как водилось в те годы,
рюкзаки, палатку, гитару,котелок и были совершенно счастливы, но когда мы вернулись домой, в Иркутск, все разладилось.

Почему? А почему происходит все в жизни? Почему - сама жизнь? Зачем, отчего, за что? Воля ваша, в ней есть нечто окончательно непостижимое. Никем еще не названное, не определенное и не описанное с полной честностью.

Я приезжала на Байкал и с двумя другими моими возлюбленными.

Об обоих вспоминаю с печалью и чувством вины. Оба они вскоре погибли.

Один от инфаркта - приехал с болью в груди к районной поликлинике и умер, поднимаясь по ступеням крыльца ее.

Другой - покончил с собой.

Не могу судить, почему.

Я, что называется, занималась любовью (хотя любви не было) на Байкальских волнах, в моторной лодке с выключенным мотором, ежеминутно грозившей перевернуться. Что очень опасно даже если нет шторма и большого волнения - очутившись в

ледяной воде, вы почти неизбежно утоните, как утонул в Байкале достаточно крепкий, не слабый здоровьем Александр Вампилов, да и еще многие, до и после него.

Байкал - идеальный способ самоубийства.

В тот день, в мои 19 лет я о таком не помышляла.

Любви и смерти не хотела.

Я не желала того парня и поддалась ему от страха (фраза прямо из милицейского протокола).

Но, трудно понять (шокирую кого-то), не сочла себя изнасилованной.

Чувство, охватившее меня, когда мы выплыли, наконец, на берег, было другим.

Мне стало вдруг очень понятно, безусловно понятно, неопровержимо, что...

Что произошло некое жертвоприношение.

Так!

Слияние стихий.

Мистический брак.

Что я таким образом вступила, на тонком уровне, в связь с неким... Не знаю как и назвать его - дух, гений места, эгрегор... Сам Байкал, его образ, почти чеовеческий, сквозь тучи и кручи, его астральный метафизический, властный лик.

Эйдос Байкала.

Кабы знать еще, что все это на самом деле значит - тонкий уровень, иные миры, метафизика, эгрегор, астральность, сакральность, эйдос...

Не спрашивайте меня. Не отвечу, не знаю.

Я не посвященная.

Не адептка тайного знания, не активистка модной секты, не спиритка,не теософка, не медиум, не экстрасенс, вообще не любительница эзотерики.

Я знаю нечто иное.

Чистый-пречистый, как нигде, оживляющий легкие и сердце воздух.

Абсолютная идея воздуха.

Крики буревестников. Плеск волны, холодной до смерти.

Напиток бессмертия, нектар жизни, эликсир воскресения.

Панацея, сверкающая, жестокая, неизбежная, как космос (см. хроники "Ледяной кубик").

Как провод, загар, Сибирь.

Прозрачная до глубин, до последнего камешка на дне, до сокровенности, до сути.

После нее, как ее увидишь, бытуешь иначе, чувствуешь иначе, думаешь иначе.

Абсолютная идея воды.


И еще двое.

Огонь на Солнце и в земных глубинах.

И Земля - вся земля вокруг.

Это и есть Байкал в моем понимании (см. эссе "Четыре звезды").

За что я люблю его, за что вообще люблю Россию - за трансцедентное в имманетном.
Звучит академически-претенциозно.

Но не знаю, как можно выразиться иначе.

Не могу найти других, не искажающих смысла слов.


Впрочем, нашла я его, это слово.

Чудо.

Люблю Россию за возможность чуда.  Такого во всей Европе, где я долго странствовала, долго жила и живу - нет.

Возможность чудес, причем в любое мгновение и по самому обычному поводу - это наше.

А когда я уезжала с Байкала, зная, что навсегда, но без всяких глубоких переживаний, не страдая, почти радуясь освобождению (Ангара, убегающая от отца к Енисею)- он плакал.

Дождь сочился из темных, тяжелых небес, и ни одного прорыва в тучах, ни одного луча.

Верю, что Байкал меня помнит.


5. Бродяга

Не будем рассуждать на этих страницах о каторге и ссылке, от которых, я знаю, неотделимо слово Сибирь.

Это отдельная большая тема. Неуместно было бы отговориться, откреститься главкой эссе.


Я сейчас не об  этом.

О том, что в 22 года уехала из Сибири.

В Москву, как три сестры.

В Москву, разогнать тоску.

В Москву, что слезам не верит, но всех измерит, на слом проверит.

Что жила потом в  Питере, в Мурманске, Царском селе, в Тромсе и Вадсе, в Ивало и в Лулео, в Сариселке, в Стокгольме, Осло и

Хельсинки, в Копенгагене, Вене, Париже, Венеции, Ницце,  Праге, Варне... Кажется, все перечислила.

Как я мечтала об этом побеге в богоспасаемом моем Иркутске!

Ах, мне бы кусочек Парижика –
Сладкого пирожка!
Да кружку теплого, рыженького
Небесного молока!

Мне бы флакончик Ниццы,
Повергавшей поклонников ниц.
Нимфа ее дразнится
Стрелами из-под ресниц.

Во Флоренции Флора
Обольстила все зеркала.
Кожу прозрачней фарфора
Я бы гладила до утра.

В Венеции тронула Венус,
Васильки на груди Весны.

Я никуда не денусь,
В синий атлас оденусь,
Вот она вся, возьми.

А солнечным днем в Шампани
Шампанского бьет фонтан,
И за плечами пена
Летела бы, как фата.

Целую руки Равенны,
Рубины ее и вены.

Мне бы над каждой дорогой
Синей звездой сиять,
Мне б на плече у Бога
Беглой кометой стоять.

Мне бы невестой Марка
Ехать верхом на льве.
Или – почтовой маркой
У ветра дрожать в рукаве.

Банальная ностальгия эмиграции (и никакой грации).

Релокации (и никакой тебе цветущей акации).

Но - сталь - гия.

Сталь. Гиря.

Не буду о очарованиях и ужасах, всегда сопровождающих смену почвы человеко-растением, о крутых чужих лестницах и горьком чужом хлебе, но и об аленьких цветах прельстительных из чужих садов.

О них - в следующий раз.

Сейчас я о другом.

Бродяга Байкал переехал,
Навстречу родимая мать.
О, здравствуй, о здравствуй родная!
Здоров ли отец, хочу знать?

И эпический хрестоматийный ответ:

- Отец твой давно уж в могиле,
Давно под щемле лежит.
А брат твой давно уж в Сибири,
Давно кандалами звенит.

Жду - того, куда никогда не приду.

Если когда-нибудь и вернусь - все уже будет не то.

Все вокруг изменилось до полного неузнавания.

И близкие ушли, и далекие.

Дом, Ангара, Иркутск, Байкал, да и багульник, и рыбацкая лодка, и омулевая бочка - все стало другим.

Глянешь окрест - а там инакость.

Чужедальность.


Никуда нельзя вернуться.


Отец мой давно уж в могиле.

Да и мать моя давно под землею лежит. 

Некому выйти ко мне на берег, встретить.


А брат мой давно уж не в Сибири.

Америка, Америка, мы с тобой - два берега.


Брату Ивану.

Бостон, Массачусетс, США.

И снова, как в первый раз
(Пройдут часы и недели)
Мама спросит о нас.
Ей скажут: они улетели.

Я бы постлала пух,
Ноги сбила о путь
По небесной равнине.

Помнишь, качелей взмах,
Переполох впотьмах,
Майских жуков ловили.

Лети пушинка, спеши
Вдоль Золотого Рога.
В Калифорнийской глуши
Спит Катенька-недотрога.

Вслед поглядит Атлант,
Пот утирая рабочий.
Все ж, пригодился талант,
И даже очень.

Раковин чутко ухо,
Нереидово эхо
И сына двухлетнего смех.

Там, за данностью взмаха
Нет ни ада, ни праха,
А тысячи разных вех!

Жизнь называлась Русь:
Елка, и вальс, и рок.
Не разомкнули рук,
Но улетели врозь.

Спешиться бы, решиться,
По завитку цунами,
По островку пушицы –
В окно открытое, к маме!

Да ветров парашют
Не для того пошит.

Но через сто веков
За кромкою облаков
Встретятся, без оков,
Две родные пушинки!




Эпилог


Что это было?

Пронеслось.

И все ж, сбылось.

Любило, било.

Авось-небось отныне не поврозь.


В богоспасаемом Иркутске,
Как самовар, снега кипели.
Я упражнялась там в искусстве
Висеть на ниточке капели.

(Не окропили из купели
И ладаном не окурили,
Зато ребенком искупали,
В люби-не забывай-Байкале.)

А где-нибудь на пляс-Пигали
Была бы льдинкою в бокале,
Принцессой  в золотом Каире
Или монахиней в Даккаре.

Мы все, еще не кончив в школе,
Иными странами болели:
А ну, очнешься после кори
Вилиссой в голубом Брюсселе.

Мы все тогда любовь крутили,
Как шелк из рукава мотали,
В квартале самые крутые,
До облака сальто-мортале.

Не удержавшись, в снег летели
С прозрачной нашей карусели.
Провинциальные подружки,
Вы все запросите поблажки.

Вам всем наскучило бояться
С глазами злыми и сухими
В итоге не свети баланса
Между любовью и стихами.

А я, разбившись всех больнее,
Назавтра стану повольнее.
Мои вилиссы и Брюссели
Глядишь, уже и обрусели.

На Ангаре или на Ниле,
Всегда людской тревожу улей.
Но что бы про меня не пели,
Какие бы не лили пули,

Вы вспомните, что походила
На обгорающую спичку,
И что у Бога проходила,
Наверно, по другому списку.

Я обжилась на тонкой нитке,
На мною выдуманной нотке,
И на шестого класса фотке
Маячу возле самой фортки.

Что я гуляла по Иркутску,
Вполне забыв азы баланса,
С любовью страстною к искусству,
Как бы к далекому Алонсо.


Эй, баргузин, пошевеливай вал!

Усть-Илим, путь мой звездами устели!

Подай Бог, Бодайбо.