Славное море, священный Байкал

СЛАВНОЕ МОРЕ, СВЯЩЕННЫЙ БАЙКАЛ



1. Дом и дым



Место действия - Россия, Восточная Сибирь.

Время действия - мне три года и несколько месяцев.

Я вижу все, отсюда, где мне не три и даже не тридцать три:

Дом на одной из улиц Иркутска, сложенный век назад из лиственичных бревен.

Нашу горницу, светлицу, храмину, не могу назвать ее комнатой, комната это слишком обыденно, в нашей свет иной, воздух иной.

Сами стены иные, потому что в этих стенах окружает тебя любовь.


Лиственница - иггдрасиль.

Древо жизни, корень сил.


Он живой, этот дом.


Окно - око.

Крыльцо - крыло.

Ступени - ступни.


Горячее сердце,

С открывшейся дверцей -

Русская печь.


Русская речь.


Дом, сколько бы их ни было в жизни потом, оставшийся единственным.

Иногда представляется мне, что дом мой - дым.


Фантазия.

Красивая до безобразия.

Фантом. Ускользнувший притом.


Мальвазия.

Ударив в медный таз,

Вскричим: ин вино веритас!


Бурда алкогольная,

Кокса ль дорожки,

Иголка ли голая -

Бесовы рожки.


Эвтаназия.

Обезболивающее средство, изобретенное мною, дабы облегчить маленькую смерть расставания.

Я не первая на этом пути.

Так испокон веку поступали художники, всех искусств.

Поэты в особенности.

Не бессмертных богов амброзия,
Только гибель всерьез - оказия.
Что ты значишь, скажи, поэзия?
Может вся она - эвтаназия.


Иллюзия.

Теперь она называется виртуальной реальностью.


Что ж, виртуозов виртуала понавидались мы немало.

Коммерческий глянец,

Тщеславия танец.


Ништяки фотожабы,

Ее жирные лапы.


Фэйк -

На коленке хэнд-мэйк.


Или мираж онлайн -

Лакшери, смарт и файн.


И обступил со всех сторон

Гремучей лжи иллюзион.


Из моего теперяшнего далека - хочется прямо-таки выйти на пляс де ля Конкорд или на Унтер ден Линден с плакатом:

Пост-правды пустота -

Путаны нагота!


Но должно быть в жизни нечто, не сводимое к вышеперечисленному.


Иначе, что же.

Иначе, как же.


Тогда - о чем?

За что?

Зачем?


Я ныне обретаюсь за тысячи километров от родного угла.


Поменяла координаты -

Номера, пароли и даты,

Все пин-коды,

В облако входы.


У меня другие заботы.

Другие профиль и ник.
 
Я - мой двойник.


Укатилась перекати-полем, унеслась перелетной ласточкой, уплыла с ледоходом по реке, в зачарованные страны (обратившиеся в раны).

Но ты во мне, мой дом.

А я в тебе.


У единственного на свете окна, где я не одна.

Напротив двери, за которой не ходят звери.

А в печи горят, потрескивая, постреливая (смерть отгоняя), поленья. 

Дым от очага, отличный от всех других на свете дымов, дым Отечества.

Вода, в которой не горчит беда.

Над домом - звезда.


Выше, выше, выше! Звездочка над крышей!


Ты во мне, дом.

А я - в тебе.


Я лежу, засыпая (полуявь-полусон) в колыбели, под меховым одеяльцем из старой, выношенной бабушкиной шубки.

Шубки моей голубки.

С заботой-тревогой-нежностью (классическая триада) склонилось надо мной лицо  бабушки Августы, которую я люблю.

А она любит меня.


Колыбельная, зыбка белая.

Под ушко - подушка.

Зачем так созвучна она со словом душа?

Душенька моя, подружка.


Люли-люли, люли,
Прилетели гули.
Сели гули на кровать,
Стали гули ворковать.

Меня любят.

Жалеют, голубят.

Качают в люльке.

Дарят лютики.


И всегда-то она о чем-то тревожилась, о чем-то печалилась.

Но нежность все в ней побеждала.

И всё вокруг побеждала.

Может быть, это и было уроком -
Нежность. И дней не щадя, до конца.
Просто извечная Бога уловка -
Мира тоска и надмирья краса.

Только за нею душа, как невеста,
Бросится вплавь, в зеркала немоты.
Мы не спасемся, лишенные света
Истины льдистой, искристой звезды.


Лет до трех я в зеркалах видела не свое отражение, а какие-то искристые, до боли сверкащие звезды.


3. Оседлав Зефир, штурмовать эфир

Из лиственичных бревен сложены также и заплесневелые, осклизлые, бессмертные, поэтами воспетые сваи, на которых стоит Венеция, где я сейчас живу, в каналах которой мерещатся, мельтешат призраки всех веков. 

Канальи - эти каналы. Достали.


Европа, оп-па!


Фонтаны фантазий.

Шампанского шутки.

Дыхание дУхов.

Бассейны веселья.


От скуки, загробной ли муки, спасенье.


Спектакли, магические, как пентакли.

И шоу, в прельщениях шума большого.


Все венские вальсы,

Рыданья органа,

Витражи Прованса,

Альгамбр анальгамы.


Капризы прозы

Не лечит прозак.


Свободы токи

Нас жгут, жестоки.


Но в сторону Свана

Мы все же званы.


Осанна, великие строки!


Прекрасный и опасный, прельстительный и странный мир.

Почти что мир иной.

Иной и странный - ино-странный.


В объятьях Европы

Хотелось - чего бы?

Русалочьих шалостей,

Розочек алых,

Солнечных салочек.


Там девочки-мальчики

Катятся с облака в саночках.


Порхают в эфире

Верхом на Зефире.


Безумного рая срывая

Созревшие яблочки.


И мне бы, и мне бы

Ворваться в ту небыль, в то небо.


Ошпарено клятвами нёбо

Вассала до гроба.


Но взгляд, Европа, твой лукав

И полон кроликов рукав.


Фэйк, запеченный в кейк.

Крем, подсластивший мем.


Лестница вниз - без виз.

Гетто, без дна и света.


Обернешься, и - ложь.

Густо. Сплошь.


Наперстки не новы,

Но сыты всегда крысоловы.


Повыдохлись хоббиты.

Бдят русофобы да роботы.


И тянутся с хохотом

К нам, незатоптанным,

Холдингов хоботы.


Заигран мотив двоедушия.

Очень уж душно.


Хочется встать где-нибудь у моста Риальто и распевать, под русскую гармошку:


О, Лондон неверный,

Париж лицемерный!


Сплясать казачка,

Не забрали в участок пока.


Же те ма, же те ма -

Европы извечная тема.


В тату ее кожа -

То клейма воровки.

И все же,

Заплачет в ночи клавесин -

Люблю, выбиваясь из сил.



4. Сибири (род. пад.): судьбы ли?


Сибирь - тоска, Сибирь - простуда, Сибирь - сияние снегов.

По тем снегам судьбы шагов.


Всё леса и леса,

Лестница в небеса -

Лесть или чудеса?


За волною волна,

А жизнь у тебя одна.


За горою гора,

И смерть тебе не сестра.


Самых первых слов, в детстве услышанных, мною самою сказанных не помню.

Эти - уже потом, много спустя, откуда-то взялись, сами собой возникли, но как если бы были всегда:

Сибири - судьбы ли.

И (где-то вдали):

Иркутск - середина земли.


В Сибири -

Меня любили!


В юности рифмовала, ликовала:


Якутия - планеты выя.

(Накатило, запел вития).

Чукотка - чудес щепотка.

Оймякон, в горле ком.


Урал - астрал.

Алтай - летай!

Эвенкия - весны эйфория.

Енисей - над Вселенною всей. Королевич мой, Елисей.


Вдохновение.

Воздуха-духа вдыхание.

Волхование.


Долгое эхо.

Вдоха ли, смеха.

Лиха ли, страха, земного праха.

Но греет доха, розовеет щека,

До ресничного взмаха.


Вы, возможно, никогда на Байкале не были.

Но прочтя имена его географических реалий: падей, хребтов, рек, неизбежно ощутите:


Доблесть.

Неутолимость.

Неотменимость.

Непобедимость.

Страсть (пропАсть!)

И нежность (ей учит снежность).


Проникайтесь величием национального характера.

Сформированного, не в последнюю очередь, особенностями климата и рельефом местности.


Байкал - озеро.

Ангара - река.

Баргузин - северо-восточный ветер.

Кедр - дерево.

Багульник - цветок.

Бабр с соболем в зубах (герб Иркутска) - звери.


И, как было отпечатано курсивом на первой странице гимназических учебников "Родное слово":

Бог есть любовь.

Россия - наше Отечество.

Смерть неизбежна.

 

5. Баю-баюшки, Байкал


Возвращаясь к истоку прекрасного далека.


И всегда-то мне нравилось, как это звучит: Сибирь, Россия, Ангара, Байкал. 

Россия - сила.
 
Она красива, мой кумир.

Росинка, в которой отражается мир.


И сириус, рифмующийся с - Русь.


Руссия, Сириус, утренник сиз.

В звездную высь ворвались мы без виз.


А рифма "Россия-дожди косые" слишком уж затрепана.

Не обожаю я ее.

Может быть, из-за строчки нашего гения:

Я хочу быть понят родной страной,
А не буду понят,так что ж -
По родной стране пройду стороной,
Как проходит косой дождь.

Он пронесся по стране родной, как грозовой ливень, метеорный поток.

Моего летнего дождика (с солнечными лучами, пронизывающими струи - про такой в народе говорят: царевна плачет) люди не заметили.

Но я не плачу, не царевна.

Утешает меня то, что в дожде моем все же отражалось солнце.


Радуга - радость была и будет.

Никто не погасит ее, не остудит.


- Где все твои радуги?

- Они в моей радужке.


Сибирь. Бирюса.
Сапфир. Бирюза.
Имена страны и реки
На самом дне шкатулочки.

Где - пуговки от модной хламиды,
От детской сорочки и мужских брюк.

Косточки - виноград, урюк.
Кольцо игрушечной прамиды.

И двадцать бумажек с телефонами и адресами,
Вперемежку со старыми ключами и часами.

Что угодно - коготь грифона
И пробка от выпитого графина.

И пуховой шерсти моток -
Бабушкин всегдашний платок...


Сибирь - сапфир, синий кристалл в перстне, как в песне.

Бирюса. Мамины глаза, ожерелья ее бирюса.


Но что это еще нащупала рука?
Река.
Какая еще зазвучала струна?
Страна.

Дорогие подарки -
Бирюза и сапфир,
На самом дне шкатулки -
Бирюса. Сибирь.


Ангара.

Играет до утра.

Ниагара на горА.

Ангара моя, Ангарочка,
Ты куда бежишь,постой!
Я стою, бледней огарочка
Над твоею светлотой.

Байкал - звук из моей колыбельной.

Баю, баюшки, Байкал.


Я не историк, не краевед Сибири, не могу пересказывать ее истории и мифы, которые поважнее историй.

Но сейчас, на несколько минут, чтобы вы почувствовали...

Вслушайтесь.


Что представляет собою страна, у которой такие имена?

Хамар-Дабан.

Хужир.

Ольхон.


Узур.

Аршан.

Чильчи.

Танхой.


Танцуй, Танхой.

Сплетай узор, Узур.

Точи лучи, учи, лечи меня, Чильчи.


Ты поутру, Аршан,

Проснись, от счастья пьян.


Тибильти - если можешь, прости.

Нерюнгри - только не умри.


Поселок Мама - дождись меня, мама.

Бодайбо - подай, Бог.

Шилка - на запястье жилка.


Распутинская Матера ("Прощание с Матерой").

Вампиловский Чулимск ("Прошлым летом в Чулимске").

Станция Зима, где родился Евтушенко ("Я - сибирской породы").


Имена трехсот тридцати трех рек, впадающих в Байкал (вытекает одна Ангара) - не перечислю.

Но хотя бы два из них:

Солнцепадь и Селенга.


Солнце и Луна.

Золото и серебро.

Свет и тень.

Юг и север.

День и ночь.

Жар и холод.

Лето и зима.

Песок и снег.

Явь и сон.

Смех и слезы.

Веселье и грусть.

Счастье и горе.

Жизнь и умирание.


Есть на Байкале ручей по имени Жизенька.


Беркакит - берег, беркут, скит.

Акатуй - атакуй!

Чор-чублы - черные валы.

Сарма - буря, гибель, тьма.


Бугульдейка - гуляй, чародейка.

Энхалук - восемь рук.

Ялга - баба Яга.

И дед Шаражалгай - ругай ли, не ругай, шарахни, зажигай.


Ольхон - волхв он.

Хужир - в руки дан, держи!

Хамар-Дабан не загонишь в бан.

Маму - нет, не обманешь.


Чивыргуй.

Утулик.

Онгурён.

Кирдылык.


Кирдык!

Под дых.



5. Багульник загулявший


Ба!

Гульба!


Невысокий куст, закиданный сверху донизу пурпурными цветами, нереальными.

Вырви глаз!

Дико-пурпурными, кусаче-лиловыми, бешено-фиолетовыми.

Розовыми, как зудящая ветрянка, бордовыми, как бубонная чума.

Это тебе не Барби в ее нежных, гламурных, но в сущности, того же оттенка, нарядах (кукла - посол цивилизации).


Багульник похож на взрыв.

На детонировавшую мину.

На крик, исказивший мину.


На порыв и прорыв.

Рык. Зык. Рок.

Кровавый клык.


Шарах!

Швах.


Террор самой терры.

Кризис веры.


Рододендроны - горящие дроны.

Магнолии из степей Монголии.

Коктейль Молотова из льда колотого.


Розы осатаневшие (ныне - осетеневшие).

Розы-морозы.

Читатель ждет уж рифмы "розы", на вот, возьми ее скорей.

Соитие розы с морозом. Их взаимная любовь, давно отмеченная, увековечнная русской поэзией.


Растет он по склонам Саян,

Сияньем Саян осиян.

Инь и ян.

Сон и явь.

Синь и свей.

Весновей.


Иркутяне любят свой багульник.

Никто не называет его, как в атласах атласных - рододендроном амурским.

Вот еще! Амур! Дрон!

Родной он.
 
По весне ломают ветки - жесткие, несдающиеся, пальцы стирающие в кровь.

Рви. Огонь в крови.


Народное гулянье.

Гуляющий народ.

С водкой (на березовой чаге настоянной) и закуской (черемшой, диким чесноком).

Гул.


Отгул, прогул, загул, багульник!


Гульбище.

В ночи страшилище

Взвилось ликующе.

Милующе, целующе,

Бросающе, тоскуще.


Попался девке балагур.

Ночь голая.

Сынок у ней - нагулянный в отгул.

Но - гордая.

По осени выкапывают его терпеливо, пересаживают в свои палисадники, с заклинаниями. 

Кажется, теперь это запрещено, в рамках защиты от истребления краснокнижной флоры.

Чернокнижной, я поправлю, а не краснокнижной.


Запах, пока бесплатный.

Не нашли еще способа вырвать его из воздуха, упаковать, продавать.


Ничто так трудно не описывается словами, как запахи.

"Парфюмер" - мера мер.


Острый, горьковатый, тревожный.

Опасный. Магический. Смертельный. Будоражащий. Жизнеутверждающий.

Крышесносный.

Странный.

Неотвязный, как далио.


Скажу "багульник", скажу  "Байкал" -  и...

Рожденье, родные, родина.

И всё безумие бесконечности.

И смерти нет.


Если бы можно было раскрыть, отворить грудную клетку, и родину впустить туда. Навсегда.

Впрочем,  именно это я и совершила, в итоге.


Эмблема бессмертия.

Присяга простору.

Салют красоте.



6. Бродяга


Мне три года.

Все еще три года.

Уже три года.


Я сижу на подоконнике, поджав ноги, опираясь спиной о раму (мама мыла раму).

Целую жизнь сижу.

Тина утиная (см. Гадкий утенок).

Шипит пластинка.

Ноет грамофон.

Плач, стон, поминальный звон.

Женский голос старательно, не без чувства, выпевает национальную классику:

По диким степям Забайкалья,
Где золото моют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная
Скитался с сумой на плечах...

Блатная, тюремная, зековская баллада, в ритме медленного вальса, которую в России, кажется, знает каждый, хотя никто не заставлял учить слова.

Я одна.

Я жива.

Я плачу.

Я не могу иначе.


Я жду.

Жду бабушку, жду маму, жду отца, жду деда, ушедших, каждый по своим неотложным взрослым делам.

Ушли, но обещали возвратиться.

Легко сказать - жди.

Когда еще вернутся?

А если не вернутся вовсе?


Жду - их.

Жду - миг.

Жду - жизнь:

Зажгись!


И уже догадываюсь, что бродяга - это я.


Это каторжная песня.

Песня о каторге сердечной, о любви.

Как и вторая, тоже национальная классика:

Славное море, священный Байкал!
Славный корабль, омулевая бочка!
Эй, баргузин, пошевеливай вал!
Молодцу плыть недалечко.

Долго я звонкие цепи носил,
Душно мне было в горах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил:
Ожил я, волю почуя.

Тоже о побеге, о бродяге, о доле и воле, о свете и ветре (он в самом слове "баргузин").

Но на сей раз не плач блудного сына.

Не раскаяние во грехах.

Ликование, благодарственное моление, гимн.


Две стороны русской души, две ее составляющих.

Шальная, жестокая, разбойничья.

И смиренная, юродивая, святая.

Они часто существуют вместе, в одном теле. Одна немыслима без другой. Обе друг дружку ненавидят и любят.

Любовь и ненависть - одно и то же чувство.

Амбивалентное, Мёбиуса лента.

Вой обманутого двойного агента.

Какая на сей раз вырвется из объятий любви к ненависти, из объятий ненависти к любви?

Которая победит в схватке?

Никто не знает.

Сам всеведающий Бог не знает.


И у меня такая душа.

Чего уж там. Такая.

Других у нас не выдают.



7. Шик и шишига


Опята, опяточки.

Детские пяточки.

На пнях заплаточки.

Одевают они местные пни наподобие шуб, а сверху еще и платочки.


Груздь - хруст.

Груздь - грусть.

И пусть!


Я ела в детстве черемшу - дикий чеснок. Не хочу с тех пор ни розмарина, ни шафрана, ни орегана, ни кимиона (кулинарного канона).

Я грызла кедровые орехи.

Выщелучивала смолистые шишки.

Я даже, пугая улетающих в чащу со скандальными криками кедровок, стучала клюшкой по стволу дерева, чтобы созревшие его плоды упали наземь.

Кедры щедры.

Так и прощелкала бы, как орешки, все отпущенные мне минуты, одну за другой.

...А мог бы жизнь просвистеть скворцом, заесть ореховым пирогом, да видно, нельзя никак.


Шишига.

Существо с собственным, глумливо-блудливым выражением "морды лица".

Нечисть байкальская.

Несыть.

И при ней - неясыть, хищная сова, мертвая голова.


Шишки - шишигины пышки.

Финтифлюшки ее, мимимишки.


Она не проста, не снимай креста.

Нет у смерти личика - страшная быличка.

Окстись, подымет рожки - закроет все дорожки.


Куда там средне-русской бабе-ёжке.

Баба Яга рядом с ней - пустельга.


Шишига, не задуши-ка!


Схоронилась в буреломе, но все выглядывает, шурша, из-за кедрового кордона, дразнится, высовывает длинный, в сизых болотных пятнах язык.

Хохочет зычно.

Возможно, сыч, но...

Лапы мохнатые, когистые тянет за гостинцем.

Что за гости, коли зубы как гвозди.


Шиш тебе, шишига!

Шугану!

Шишкой в лоб!


Я жевала в детстве серу - кедровую смолу, вываренную в крутом кипятке до сладости.

Как горе. Вывари его до радости.

Жизнь не бывает серой с нашей серой.

Не путать с адской серой.

По сравнению ней чуингам, всякие там "Орбит без сахара" - такая прелесть, что просто гадость.

Супермаркет в сравнении с тайгой - такая гадость, что просто прелесть.

Сочные, с янтарными брызгами пластины байкальского омуля, на черном ржаном русском ломте, намазанном сливочным маслом, истинным, без обмана.

Разве этого мало?

Хлеб - советская "сеянка", 18 копеек буханка, легендарная, много раз воспетая в стихах и прозе.

Наше все.

Черный хлеб продается и в Европе, в магазинах "Березка"? Не хлеб это, не черный, да и не березка.

Рожденные в СССР помнят продовольственные магазины, без широкого выбора всего и вся, но с тремя неизменными роскошными (метр на метр, и еще раз на метр) кубами в витринах - масло соленое, масло несоленое и масло шоколадное.

И дети просили у мам не шоколадного, как следовало бы ожидать, а соленого. Оно было вкусней шоколада. Нынешнее, даже самое дорогое, немецкое, австрийское, да хоть бы, таитянское или тау-китянское - вздор.

Чушь (на постном масле), чепуха, чухортма, не путать с черемшой  (см. "Мелочи жизни").

Наш хлеб, масло, да омуль байкальского посола -

Святая троица застольная.

Провинциальная и стольная.

Застойная.


Брежневская безбрежность из анекдота, выше факта, это что-то.


Я ела плоть твою, Байкал, и пила твою кровь, как на причастии.

Можешь ли ты после этого отвергнуть меня?



8. Пир


Я собирала цветы в тайге.

Цветок - земной красы исток.


Душа всосалась, как оса,
В твои астральные сказанья
И любострастья чудеса,
Цветок, причина мирозданья.

Цветок, мистический Сикким,
Столетий тайная столица!
Принцессы мантия струится
Над мира омутом глухим.


Роскошные цветоложа, бесстыдно обнаженные для любви.

Гаремы пестиков и тычинок.

Но еще и - детский хор в храме.

Цветы, ожившие часы.
Нам перескажут службы, святцы.
Они наивны и чисты,
Апостолы своей приятцы.


В те годы дикая флора буйствовала целыми полянами, перелесками, просеками, падями и распадками. 

Вслед за последним снегом  - медуница. Она и вправду, медовая, коли пососешь цветок - спросите у пчел и детей.

Потом - подснежники. В пуху. Птенчики птицы Феникс, что сгорает каждую весну и снова возраждается.

В росе пролески - королев подвески.

Первоцветы, которые в Сибири называют сон-травой.

Положи их под подушку, и ночью привидится будущее, каким уж оно тебе предначертано.

Сивилла - грядущее явила.

Кассандра, с дощечкой из палисандра: начертана мантра.

Парка - три руки, два крыла - нить спряла.

Река-Бирюса плеснула в глаза.

Саяны в сияньи слагали сказанья.

Хужир-старожил - жизнь сторожил.

Ольхон - волхв он.


Потом...

Чего ж вам больше, после сон-травы?

Оживляющей могильные рвы.

Пророчицы притом.


Счастие отмерялось арами, гектарами, бескрайними полями.

От горизонта до горизонта.

Щедра Сибирь-сестра. Она - заря.


Поле жарков.

Поле колокольчиков.

Поле лилий.

Поле саранок.

Поле венериных башмачков. Не по ноге пришлись бы башмачки эти великой эллинской богине.
 

Малы.

Как впрочем, и нашей Хозяйке Медной горы.

В пору они -

Таютке с зеркальцем.

Яшмовой ящерке.

Малышке с малахитовой бляшки.

Огневушке-поскакушке.

Волшебной Искорке.


Последняя - аллегория таланта.


Поле кукушкиных слезок.
 
Не кукушка плакала, а мы с подружками.

Налюбовавшись до сердцебиения.

Надышавшись до головокружения.


Почти насмерть отравившись красотою.



9. 32. Тайга и Париж


Ты что, мой друг, свистишь?
Мешает жить Париж?
Ты посмотри, вокруг тебя тайга,
А-а-а.

Подбрось-ка дров в огонь.
Послушай, дорогой,
Он там, а ты у черта на рогах.


Кто из нас прошел Париж

От подвалов и до крыш?

Только въедешь - угоришь.

Ишь.


Фанерой над ним пролетая,

Рыдает мечтателей стая.


Все пары - сюда, в парадиз!


Жених мой, Париж.

Парис!

О чем еще петь, о ком?
Париж - в горле ком.


Тайга начиналась сразу за академгородком.

На левом берегу Ангары (она, если кто не знает, дочка старика Байкала, которая сбежала от него к жениху-Енисею).

Родители мои не были таежниками-ходоками, охотниками-рыбаками. Ни туристами, едущими "за туманом" в кедах и штормовках, с рюкзаками за плечами (весьма узнаваемый в те годы образ). Ни практичными заготовителями лесных богатств.

Вполне себе интеллигенты, погруженные с понедельника по пятницу, каждый, в свою интеллигентскую работу - он в физику, она в журналистику.

Физик и лирик - в духе времени.

И один - да, стремился победить другого.

И по вопросу о смысле жизни (назначении человека; конечной цели мироздания).

И по вопросу о том, как наилучшим образом поджаривать гренки с яйцом (гладить мужские сорочки; заклеивать бумажными полосками окна на зиму).


Но каждое воскресенье отправлялись в близлежащую тайгу, со мной и младшим моим братом.

Летом - пешком, благо недалече.

Легче.

ЛетА света, полета.

Канувшие в Лету.

Зимой - на лыжах, по раскатанным стежкам-дорожкам, по кочкам, по тоненьким мосточкам, по метровому насту (квесту) - в ямку бух!

Свалившись краснознаменно, лежа в сугробе навзничь, глядеть в ангельскую голубизну.

В небесную глубину.


Слетаем на Луну?

Опять-таки вопрос, рисующий время (спутник, Гагарин, луноход).


Заправлены в планшеты космические карты.

Я верю, друзья, караваны ракет помчат нас вперед, от звезды, до звезды.

И на Марсе будут яблони цвести.


Спасибо, мама и папа.

За карты в планшетах.

За Луну и Солнце.

За старт.

Спустя много лет горячо приветствую ваши, дарованные нам с братом Иваном воскресения.

Из теперяшнего моего далека они представяются ярко-синими, с белым.

Дни синей сени, дни спасенья.

Здравствуй, здравствуй, радость-воскресенье,
Цветом точно гжель.
В садике недели ты растенье
Из иных земель.

Заиграй на гребешке веснянку,
Воскресенье-друг.
Душу, словно бабочку-белянку
Отпусти на юг.

Я б хотела искупаться в Сене
С пропуском твоим.
А еще бы - повляться в сене.
Хочешь, убежим?

Тихо расцветают поцелуи
В горнице твоей.
Там пот как птицы алилуйи,
Синего синей.

Там новорожденные зефиры,
В самой глуби сна
День и ночь шлифуют как сапфиры
Милых имена.

А душистый шебутной горошек.
Братец всем цветам,
Разноцветных надарил галошек
Детям и котам.

По саду гуляя, воскресенье,
Ниточку порви.
Голубого шара вознесенье
К небесам любви.

Неужели, мало этого?


Однако:

Увидеть Париж и умереть.

Ставлю жизнь на пари, за тебя, мон Пари.


Так может, лучше не видеть?

И жить?

Исполнение мечты - это ведь ее смерть.

Бойтесь своих желаний, они иногда сбываются.


Парадис - вычеркни ад, останется Пари-с.


Ежели сподобишься, увидишь-таки, при жизни Елисейские Поля...

Выяснится, что Париж и Тайга - одно и то же.


Здесь как на пляс Пигаль
Весельем надо лгать.
Тоскою никого не удивишь.

Бистро здесь нет пока,
Чай вместо коньяка.
И перестань, не надо про Париж.


Тайга научила меня любить (и ненавидеть) Париж.

Париж - ненавидеть (и любить) тайгу.

Амбивалентное чувство.

Двуликий Янус.

Со второй физиономией на затылке.


Брат, братик, бро.

Братец Иванушка сестрицы своей Аленушки.

Прислал недавно смс-ку из Парижа: нет города ближе.

Разве что, Иркутск, но есть в нем нечто куцее.


Мы парижские иркутяне,

Мы иркутские парижане.


Париж победил тайгу, или тайга - Париж?


Иркужанским паритянам - пламенный привет.



10. Солнечный патруль или звездный билет


Попытка автобиографии.

После пытки авто-географии.

Мой отец, Андрей Иванович, с молодости и до последнего дня возглавлял лабораторию распространения радиоволн в Сибирском научно-исследовательском институте физики Солнца (старое название - Сибизмир, которое мы в семье расшифровывали: Сибирь есть мир).

В байкальских Саянах, на пике Черского в 60-е годы прошлого века основана была, да и теперь функционирует (стойкий совок) обсерватория, где специально подготовленные астрономы изучают Солнце. Вспышки и пятна, протуберанцы, солнечный ветер, северные сияния - Аврора Бореалис - и прочие последствия солярной активности, которые отражаются так или иначе на земных делах (тут и Галилео Галилея вспомнишь, и гениального самоучку Швабе, и астрального Чижевского, и Льва Гумилева сакрального, с его пассионарностью, без которой не обходится ни один разговор о русской идее).

Мы - дети Солнца.

Место для наблюдений, патруля ежедневного было выбрано на Байкале, так как, хоть и суров климат, но свыше 300 солнечных дней в году. На школьных каникулах я приезжала к отцу в обсерваторию, имела возможность лицезреть там мощный радиотелескоп со свето-теневой, истинно магической, ежеминутно менящейся картинкой на стене, а также впечатляющий панорамный вид с пика Черского на толпу окрестных гор и бескрайние зыби озерные.

Дали, глуби, шири.

Еще одна традиционная рифма к слову Сибири (род. пад.) - шири.

Фирменное клеймо местных поэтов-песенников.

Марк Сергеев, уже причаливший на ледяной гондоле к серебряной луне - привет тебе!

Плывут и плывут прибайкальские шири.
Саянские горы белеют вдали.
Нас встретит столица таежной Сибири,
Любимый Иркутск, середина земли.


Сибирь огромна.

Истинно, бездна.

Открылась бездна, звезд полна.
Звездам числа нет, бездне - дна.

Но не так она вместительна, как мы с тобой, друг любезный.


"Широк человек, надо бы сузить" (Достоевский, сибирский каторжник).


Мой отец был самый широкий человек из всех, кого я знала.

Очень добрый человек.


Звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас.


У меня было ощущение, что стою я над всей землей, гляжу на нее из космоса.

С гордостию пилота

Межпланетного флота.

Из солнечного патруля,

Руки поверх руля.


Моя мать, Виктория Филипповна, журналистка, долгие годы из всех своих сил поддерживала общественное движение за сбережение Байкальской экологии, очищение сточных вод, закрытие Байкальского целюлозо-бумажного комбината и далее по всему списку, бескомпромисно. В те годы - безрезультатно.

Настал день, когда ее уволили из "Восточно-Сибирской правды", в виду слишком смелой публикации на эту тему. Она не ходила на работу и, сидя на кухне, беззвучно плакала, стараясь, когда мы заглядывали, улыбаться нам.

Но мы с братом на улыбки эти зыбкие не поддавались.

Улики!


Мир зашатался.


Как мы теперь жить будем?

Кто восстановит мировую справедливость?

Кто купит в продовольственном магазине сеянку за 19 копеек?

Кто всех нас спасет? И озеро, и тайгу, и хлеб, и меня, и брата?

Чистоту, гармонию и правду.


Блаженны, сказано в Писании, изгнанные за правду.


Потом это как-то устроилось, маму приняли обратно в штат редакции, но понизили в должности и в зарплате.

Что это значит - патриотизм?

Слова:

Байкал.

Иркутск.

Ангара.

Енисей.

Саяны.

Бирюса.

Братск (от слова - братство!)

Усть-Илим.

Абакан-Тайшет.

Тында-Беркакит.

Звездный-Магистральный.


Для меня все это - мамино.

Она была собкором "Учительской газеты" по Восточной Сибири и Якутии.


Моя мама (виктория - значит победа!) пострадала за тебя, Байкал.

Мой отец простоял всю жизнь в солнечном карауле на твоем самом высоком пике.

Отец моего деда Филиппа, Дмитрий Дутов - из донских казаков, пришедших с Ермаком покорять Сибирь (картина Сурикова из Русского музея).

Племянник атамана Дутова, который в 20-е поднял на Дону бунт против большевиков.

Другой прадед мой, Семен Александровский, дворянин по рождению, народник по убеждению, состоял в известной политической организации "Земля и воля". Как мы помним из учебников истории, друзьями народа называли себя и нечаевцы (террористы, бесы из романа Достоевского), и последователи Ткачева (грядущие марксисты) и Лаврова (просветители). Три ветви. Прадед был лавровцем. По доносу облагодетельствованных им же крестьян (крамольник! против батющки-царя пошел!), схвачен был царской охранкой и сослан в Сибирь на каторгу, потом на вечное поселение.

Женился на бедной дворяночке Маше Нелюбиной. Взял с пятерыми детьми, оставшимися на ее руках после смерти сестры. Вырастил, как своих.

Собрание редких книг и гравюр Александровского, его коллекции бабочек, сибирской флоры хранятся в архивах Иркутской областной библиотеки.

Он же основал на свои средства одну из первых в городе женских гимназий.

Брат моей бабушки, Августы Семеновны, любимый ее младший брат Миша, товарищ детских игр, воевал в гражданскую на стороне красных.

А отец его, Семен - на стороне белых.

Оба, по официальной версии, полегли в боях под Иркутском.

О Мише рассказывали очевидцы, что он был взят в плен и замучен белогвардейцами.

Мальчишку шлепнули в Иркутске.
Ему шестнадцать лет всего.
Как жемчуга на белом блюдце
Блестели зубы у него.

К нему водили мать из дому,
Водили раз, водили пять.
А он - мы вовсе не знакомы.
И улыбается опять.

... И били мальчика прикладом
По знаменитым жемчугам...


Оба отдали жизни за свои убеждения.

И за то, чтобы у нас - детей, внуков, правнуков, и далее в бесконечность - были свои убеждения.

За то, чтобы мы были.


Старший брат бабушки, Виктор, писал стихи и прозу. Много лет возглавлял одну из дальневосточных организаций Союза писателей СССР.

Повести советских времен, из них "Юлька", востребованы читателем до сих пор.

Убежденный, раз и навеки, коммунист. Идеалист, фанатик, подвижник. Палач и жертва в одном лице.

Покончил с собой в разгар Горбачевской перестройки. Выбросился из окна после нехорошего разговора на писательском собрании.

Свел счеты с жизнью. Честно. Страшно.

Не сумев перенести поругания великой идеи.


Отец отца моего, Иван Галкин, крупный советский начальник, на пике карьеры своей дослужился до должности заместителя председателя Сибирского Крайплана.

Край этот простирался тогда на пол-России, от Уральского хребта до Тихого океана.

Арестован в 37-м, как шпион четырех государств.

Расстрелян (десять лет без права переписки). После смерти Сталина реабилитирован "за отсутствием состава преступления". Похоронен под Иркутском, в братской могиле Мемориала жертв коммунистического режима.

По совпадению, он (а также и брат мой, Иван) - полный тезка первопроходца, основателя Иркутска, которому в городе, на набережной Ангары поставлен памятник от благодарных горожан.


Бабушкина мама, Людмила (Людвига) Владиславовна, красивую носившая фамилию - Снегоцкая, была настоящая дама.

Выпускница Смольного института благородных девиц.

Чувство меры, манеры.

Тон и такт, стиль и вкус - все, как я боюсь.

Все, перед чем склоняюсь (сама же не изменяюсь).

Внешность (у меня фото есть) прямо-таки голливудской этуаль.

И характер - сталь.


Снегоцкая, королева снегов.

Коса до пояса,
Принцесса Полюса.

Что ж вечной мерзлоте
Не сдаться красоте?

Звучит красиво. Но в самом слове "мерзлота" слышится "мерзость".

И даже - смерть.

Ее семья сослана была в Сибирь.


За то, что ты - полька,
За то, что ты - это  ты,
Тебе дорога только
В чужие льды.

...Но в Сибири
Ее любили.


Дед мой Филипп Дмитриевич, военный врач, хирург, воевал во Второй мировой, дошел до Берлина, потом до Токио.

Иркутск и Варшава, Орел и Каховка (Шанхай и Пекин, добавит судьба) - этапы большого пути.

Два ордена  - "За победу над Германией" и "За победу над Японией" блестели на парадном его пиджаке.

И медаль "За отвагу", самая почетная, солдатская награда, дававшаяся за личный героизм в бою.

Делал в полевых условиях рентгеновские снимки без свинцового фартука (о коварстве лучей Рентгена тогда еще маловато знали).

Вправлял переломы и вывихи.

Ампутировал конечности тяжелораненым.

После операции сам брал автомат и шел в бой.


За Россию, Москву и Арбат.

Как сибирский брат.


За тебя, Байкал.

Славы - не искал.


За Ангару,

Как за сестру.


Погиб уже после войны, от рака крови, лучевой болезни.


Прадед мой, Семен Семенович Александровский, выпускник Московского Первого медицинского, служил земским врачом на восточной окраине Российской империи.

И "до исторического материализма", как тогда выраались, и после.

В Кяхте, фарфорово-шелково-чайной столице, на русско-китайской границе.

Был знаменит среди местных - и казацких чалдонов, и монгольских чингизидов, и китайских уйгуров ("иди к доктору Сим-Сим, он не поможет - никто не поможет").

Ему с двумя коллегами удалось остановить на рубеже эпидемию, смертельную бациллу, валящую валом на Сибирь.

Никем не описана эта война.
А жизнь у тебя одна.

Косит холера,
Смерть не химера.

Холодней, чем Оймякон -
Всё на кон.

А защита -
Марлевая маска,
С красным крестом повязка,
Да матушкина молитва.

Холеру - к барьеру!

Вибрионов миллион - выйди вон!


Сгинь, Сатана!

Тебе хана!



11. Бурундук и белёк


Мои дядя Игорь и тетя Кира служили научными сотрудниками в Лимнологическом институте, что у истока реки, напротив Ольхонских ворот.

Кандидаты лимнологии.

Няньки озера.


Я любила музей Лимнологического института (лимнос - по латыни, озеро) с разными диковинками.

И среди них питомник нерп, байкальских тюленей.

Один из феноменов места сего.

Эти - откуда?
Чистое чудо.

Как они сюда попали,
Очутились на Байкале?

С океана нерпы
Улетели в небо.

- А щас летаешь ты, тюлень? Есть крылья у тебя?
- Тю! Лень!

Нерпичьих деток, бельков любила, таких улыбчивых, что казались они человеческими младенцами.

Только не плакали, как плачут дети людей.

О чем плачут, почему, еще расскажу.

Я гуляла вдоль тропы, связывающей институт с академическим санаторием (почтенные профессора в шляпах-грибах и грибы по обочинам). 

Помню ветром вздыбленных по хребту бурундуков, с хитрыми рожицами перебегавших дорогу, переговаривавшихся на бегу между собой в юмористических интонациях.


Белек и бурундучок.

Рыженький бочок и серенький бочок.

Зверьки, зверюшки, зверятки, зверики.


На юру у маяка
Бродят грустных два зверька.

Один кудлатенький,
Другой хохлатенький.

У крутого бережка
Плачут два моих дружка.

Один хвостатенький,
Другой лохматенький.

Ждут меня, скучают,
Счастия не чают.

Брег изогнут луком -
Вечная разлука.


Кроме них, родных у меня никого на Байкале не осталось.



12. Часть речи


Раз я прокатилась по Круговой Байкальской железной дороге. В компании с братом Иваном, его женой Еленой и дочкой Катериной (ныне граждане США).

Иван и Елена.

Каждый Иван в России - Иван-царевич.

Каждая Елена - царевна Елена.

Они с женой и там, в Америке, так и продолжают оставаться - Иван-царевичем и Еленой Прекрасной.

Как в русской сказке, как на картине Васнецова - ее рука в его в руке, ее голова у него на плече, и скачут они отважно на сером волке верхом, прочь от кащеева горя и зла.

Брат и его жена - американские русские или русские американцы.

Но дочь их уже - американка русского происхождения.

Дети ее будут просто американцы, у которых прабабушка и прадедушка были из России.

А внуки припомнят, быть может, несколько русских слов, услышанных в детстве от грэнни Кэтрин, Катерины Ивановны.


Несколько слов выживут.

Мат выживет, как самый жестоковыйный.


Мирный герцог (peace Duke).

Котлета – это блюдо (chop is dish).

Мирный мячик - (peace dа boll).

What can I do - водки найду.


И слова любви. Как без них.

Может, кто-то из американских потомков моих, обняв своего избранника (избранницу) вместо "май свит" выговорит - "мой свет".

Я люблю вас, запоминается легко, йеллоу блу бас, желто-голубой автобус.

Автобус (не трамвай) Желание.

Боинг Желание.

Звездолет Желание.

Маршрут у них один, хоть времена и страны разные.


Хани, бони, бэби, блю.

Ханечки, бонички, бэбички, блюшеньки.


Океюшки!


Душераздирающий гудок, особый паровозный дымок.

Тоннели, пробитые в скалах, оскалившихся.

Заржавленная драга - скелет дракона, кои давно вымерли.

На драгах таких каторжники и вольнонаемные, по слову песни, золото мыли в горах.


Все мы золотоискатели на этом свете.

Нанятые жизнью.

Дабы насобирать свою горсточку счастья.

Милые мои родные, много вы не намыли.

Впрочем, бабушка Августа, рожденная на руднике американской компании Лена-Голдфилд (Ленский расстрел, помните, из учебника истории) расказывала, что за лето им с братом удавалось накопить по спичечному коробку золотых песчинок.

Старающиеся старатели.

Давалось это пОтом.

Опытом и ропотом - потОм.

Назавтра снова пот польет, что ж, бескаратен этот пот, его никто себе на кольца не возьмет.


Встречались на голден-полях чудес настоящие самородки.

Каковым, несомненно, была моя бабушка.

Кто-то из родственников рассказал, что однажды она отдала свой спичечный коробок с золотыми крупинками подружке, которой в августе не на что было купить гимназическую форму и учебники.

Судьбы песочные часы.

Девочка в коричневом платье и белом фартуке.

Сто часов счастья. Чистого, без обмана.
Сто часов счастья. Разве этого мало?

Ты его как песок золотой намывала,
По крупицам, по каплям, по искрам, по блесткам.
Принимала в подарок от каждой звезды и березки.
Ворожила над ним, колдовала.

Бывало, что из горького горя ты счастье себе добывала.


Я, как уже наверняка отметил читатель, цитирую чужие стихи, как свои. Без кавычек. Не сверяясь с  оригиналом - что вспомнилось, то исполнилось.

Пользуюсь ими как средствами языка, что в свободном, неограниченном доступе для всех рускоязычных.

Не люблю это слово.

Русско-думающих.

Русско-чувствующих.

Русско-живущих.


Поэзия - расправьте плечи! -

Часть речи.


Все хорошее на свете - золотое: руки, сердце, голос.

Пшеничный колос. Златовласки волос. Звездой златой во мраке - Южный Полюс.

И время бывает золотым.

Я загорала на песчаных маломорских пляжах, ничуть не менее золотистых и более чистых, чем пляжи моря Средиземного.

С мужем моим поселились на месяц (повеселились) в бухте Песчаной, молодежном улетном палаточно-костровом раю.

И да, ему понравилось.

Я гуляла по берегу Байкала с моим сыном, которому тогда было три года.

Его впечатлили, в порядке нарастания: 1. детеныши нерп, 2. жевательная "сера", 3. дедушкин солнечный телескоп на горе и 4. пружинами выпыгивающие из кустов бурундуки ("Чип и Дэйл спешат на помощь").

То же впечатляло и меня в его возрасте.

Хотя дети наши уже неопровержимо, необратимо другие.


13. Кис-кис, рысь


Довелось мне побывать и в поселке Большие Коты, где сибирские полу-домашние коты действительно большие - вдвое длиннее и толще обычных кошек.

Дикие и ручные одновременно.

Двойственные, одномоментно.

Очень себе на уме.

Хитрющие притворы и злющие, сквозь прищуренный глаз, проворы - вероятно, из-за какой-то далекой помеси с рысью.

Воры.

Рысья дикая кровь бунтовала в этих тварях.

Как бунтует она и в людях - по крайней мере (других недостаточно знаю), в русских.

Рысь - брысь!

Русь, не трусь!


На приобретение таких котов стояла очередь из горожан-иркутян.


Коты, как вы круты.


Ожидали от вас прибыли,

Только прибыли все убыли.

И в хозяйстве вы - не соль.

Толку - ноль.


Переменчивы, обманчивы,

Только очень уж заманчивы.

Непонятно, чем.

Беру, почём?


Кот с клыком Яги,

В рост ее клюки.


Цапали, царапали,

Зубами и лапами.


Кус!

Крови вкус.


Чу, и цыц, и ша.

Но дрожжит душа.


Был в детстве и у меня такой, Баюн из былины, Баинька из колыбельной.

Дружком притворялся лирическим, с ангельским личиком.

Колечком хвосток завивал.

И лапку он мне подавал.

Не как собака, а как дама, для поцелуя.

Алилуйя!

Но вместо мур-мур-мур слышалось жмур-жмур-жмур (жмур, если кто не знает - это мертвец).

В русской сказке кот-воркот убаюкивает прохожих смертельными песенками.

Разбойник-Баюн, воющий в ночи колыбельную, она же поминальная. И Баинька-паинька. В одном флаконе.

И хоть вправду любил меня, но пожил, пожил при доме, вволю постоловался, сладко отоспался, да и полно.

Пора и честь знать.

Свобода - свет души, все кошки хороши.

Сбежал в тайгу, разогнав тоску.

Весна священная, с ее правами.


Сибиряки о характерах друг-друга говорят:

- Он с рысью.

- Она не без рыси.


Мы - рысястые.



14. Блогерасты объелись копипасты


Я выходила на лед озера, с феерическими его торосами -

Лунными трассами,

Алмазными росами.


Хрустальный сад.

Радуга и звездопад.


Скульптуры самой натуры.

Искристые. Искренние. Истинные.

Как Библии притчи, Корана суры.


Авангардная элита в миг один в под плинтус слита.

Поп-арт пошел на спад.


Абзац тебе, эрзац!


Суррогат.

Сюр, ты - гад!


Из говна и палок -

Мир на это падок.


Вспомнится старая добрая художественная самодеятельность районных клубов и ДК.

Она честней, черт с ней.

Худсам, сам с усам.

Вся палитра - на пол-литра.

Лучше, что ли, крокодайл, от него и пропадай.

Иль дорожка смарт-кокоса - посмотри на это косо.


Там, в ДК, бывает, и по-анитиресней чего замутят, чем в этих ваших ПОрижах и ЛондОнах.

Сбацают, сварганят, слимпампостят.


Смотришь, а шедевр гниет в компосте.

И никто, никто его не постит.


Все показы -

Мимо кассы.


Все проказы,

Рихтер ли, Пикассо -

Лишь до унитаза.


Пипл не хавает,

Денег-славы нет.


Я поэт, зовусь я Цветик,

От меня вам всем приветик.


Ты картина, я портрет.

Ты скотина, а я нет.


Кто ты есть, художник?

В модном худи дождик.


Лахудра без уда,

А лох не без блуда.


Если стал никем,

Значит, спал не с тем.


Остается только - грызть

Собственную кисть.


Вы художник? Очень мило.

Вот вам тряпка, вот вам мыло,

Выходите-ка во двор,

Мойте стены и забор!


Черный - черт ему не брат -

Пропуск в вечность нам, квадрат.


Жанра два - живая пись

И нетленка, зашибись.


У Байкала больше шансов на полное творческое самовыражение и преображение, чем у вас, господа креаклы!

Кря-кряклы.

С крадеными мираклями.


Рубенсы дефекации.

Рафаэли по акции.

Гоги вы и Магоги - но увы, не Ван Гоги.


Всех эстетик сутенеры,
Мировых гармоний воры.

Секс-инструкторы искусства,
Вывернув его до хруста.


Денег у вас больше.

Таланта больше у Байкала.



15. Соитие


В юности я приезжала на Ольхон с влюбленным в меня парнем, в которого и сама была влюблена (впоследствии из него вырос вполне состоявшийся писатель, имени тут не буду называть).

Мы брали  с собой палатку, гитару, котелок и были совершенно счастливы, но когда мы возвращались домой, в Иркутск, все разлаживалось.

Почему? А почему происходит все в жизни? Почему - сама жизнь? Зачем, отчего, за что? Воля ваша, в ней есть нечто окончательно, безнадежно непостижимое. Недостижимое. Никем еще не названное.

НескАзанное и несказАнное (это разное).

Я приезжала на Байкал и с двумя другими моими возлюбленными.

Об обоих вспоминаю с печалью и чувством вины. Оба они вскоре погибли.

Один от инфаркта - приехал с болью в груди к районной поликлинике и умер, поднимаясь по ступеням крыльца ее.

Другой - покончил с собой.

Не могу судить, почему.

Страшная само-казнь через повешение. "Всех ждет неминуемая петля".

Я не погибла, хотя легко могла бы погибнуть.

Поедем, красотка, кататься,
Давно я тебя поджидал!

Я, что называется, занималась любовью (хотя любви не было) на Байкальских волнах, в моторной лодке с выключенным мотором, ежеминутно грозившей перевернуться. Что очень опасно даже если нет шторма и большого волнения - очутившись в ледяной воде, вы почти неизбежно утоните, как утонул в Байкале молодой, не слабый здоровьем Александр Вампилов, да и еще многие, до и после него.

Байкал - идеальный способ самоубийства.

В тот день, в мои 19 лет я о таком не помышляла.

Любви и смерти не хотела.

Я не желала того парня и поддалась ему от страха.


Если девушка говорит нет, это значит - нет!


Да, это было больно.


Но, что трудно понять (шокирую кого-то), я не сочла себя изнасилованной.

Чувство, охватившее меня, когда мы выплыли, наконец, на берег, было другим.

Мне стало вдруг очень понятно, безусловно понятно, неопровержимо, что...


Некое жертвоприношение произошло.

Соитие судеб.

Иначе это трудно назвать.


Так!

Слиянье стихий, что гибельны.

Вскипанье их до кипени.

Мистический брак.


Что я таким образом вступила в связь не с приятелем имярек, а с неким...

Не знаю как и назвать его - дух, гений места, эгрегор.

Гений места, я твоя невеста.

Сам Байкал, его образ, почти человеческий, проступал в вышине, над нашей утлой лодочкой, сквозь тучи и кручи.

Неминучий.

Астральный его, метафизический, властный, опасный лик.

Эйдос Байкала.

Кабы знать еще, что все это на самом деле значит - иные миры, метафизика, эгрегор, астральность, сакральность, эйдос...

Не спрашивайте меня.

Я не посвященная.

Не адептка тайного знания, не активистка модной секты, не спиритка, не теософка, не медиум, не экстрасенс, вообще не поклонница эзотерики в каком бы то ни было ее изводе.

Я знаю нечто иное.

Чистый-пречистый, как нигде, оживляющий легкие и сердце воздух.

Абсолютная идея воздуха.
 

Плеск волны, холодной до смерти, но возраждающей.

Напиток бессмертия, нектар жизни, эликсир воскресения (см. "Ледяной кубик").

Прозрачный до глубин, до последнего камешка на дне, до сокровенности, сути.

Пригубив его, бытуешь иначе, чувствуешь иначе, думаешь иначе.

Абсолютная идея воды.


И еще два элемента.

Огонь на Солнце и в земном ядре.

И Земля - вся окрест.


Витальность. Сверкающая, жестокая, непобедимая.


Как провод, загар - Сибирь.


Это и есть Байкал в моем понимании (см. "Четыре звезды").

За что я люблю его, за что вообще люблю Россию - за трансцедентное в имманетном.

Звучит академически-претенциозно.

Но не знаю, как можно выразиться иначе.

Не могу найти других, не искажающих смысла слов.


Впрочем, нашла я его, это слово.

Оно совсем простым оказалось.

Чудо.


Люблю Россию за возможность чуда.

Не только возможность, но и неизбежность его. 

Такого во всей Европе, где я долго долго жила, живу и могу судить - нет.

Явление чудес, причем в любое время и по самому обычному поводу - это наше.

А когда я уезжала с Байкала, зная, что навсегда, но без всяких глубоких переживаний, не страдая, даже радуясь освобождению (дочь Ангара, убегающая от отца к жениху)- он плакал.

Дождь сочился из темных, тяжелых небес, и ни одного прорыва в тучах, ни одного луча.

Верю, что Байкал меня помнит.

Свою чу-до до-чу.


Я мимолетная его любовница.

Его сбежавшая невеста.

Дочь своего отца.

Жертва инцеста.


16. Беглая


Не будем рассуждать на этих страницах о каторге и ссылке, от которых, знаю, неотделимо слово Сибирь.

Это отдельная большая тема. Неуместно было бы отговориться, откреститься главкой эссе.


Я сейчас не об этом.

О том, что в 22 года уехала из Сибири.

В Москву, как три сестры.

В Москву, разогнать тоску.

В Москву, что слезам не верит, но всех измерит, на слом проверит.

Что жила потом в Питере, в Мурманске, Царском селе, в Тромсе и Вадсе, в Ивало и в Лулео, в Сариселке, в Стокгольме, Осло и Хельсинки, в Копенгагене, Вене, Париже, Венеции, Ницце, Праге, Варне... Кажется, все перечислила.

Как я мечтала об этом побеге в богоспасаемом моем Иркутске!


Ах, мне бы кусочек Парижика –
Сладкого пирожка!
Да кружку теплого, рыженького
Небесного молока!

Мне бы флакончик Ниццы,
Повергавшей поклонников ниц.
Нимфа ее дразнится
Стрелами из-под ресниц.

Во Флоренции Флора
Обольстила все зеркала.
Кожу прозрачней фарфора
Я бы гладила до утра.

В Венеции тронула Венус,
Васильки на груди Весны.

Я никуда не денусь,
В синий атлас оденусь,
Вот она вся, возьми.

А солнечным днем в Шампани
Шампанского бьет фонтан,
И за плечами пена
Летела бы, как фата.

Целую руки Равенны,
Рубины ее и вены.

Мне бы над каждой дорогой
Синей звездой сиять,
Мне б на плече у Бога
Беглой кометой стоять.

Мне бы невестой Марка
Ехать верхом на льве.
Или – почтовой маркой
У ветра дрожать в рукаве.

Банальная ностальгия эмиграции - без всякой грации.

Релокации - и никакой тебе цветущей акации.

Но - сталь - гия.

Сталь. Гиря.

Не буду об очарованиях и ужасах, всегда сопровождающих смену почвы человеко-растением.

О чужих лестницах, что круты и чужом хлебе, что горек.

Но и об аленьких цветочках прельстительных, из чужих садов.

О них как-нибудь в следующий раз.

Сейчас я о другом.

Бродяга Байкал переехал,
Навстречу родимая мать.
О, здравствуй, о здравствуй родная!
Здоров ли отец, хочу знать?

И эпический хрестоматийный ответ:

- Отец твой давно уж в могиле,
Давно под землею лежит.
А брат твой давно уж в Сибири,
Давно кандалами звенит.

Жду - того, куда никогда не приду.

Если когда-нибудь и вернусь - все уже будет не то.

Все вокруг изменилось до полного неузнавания.

И близкие ушли, и далекие.

Дом, Ангара, Иркутск, Байкал, да и багульник, и рыбацкая лодка, и омулевая бочка - все стало иным.

Глянешь окрест - а там инакость.

Чужедальность.


Никуда нельзя вернуться.


Отец мой давно уж в могиле.

Да и мать моя давно под землею лежит. 

Некому выйти ко мне на берег, встретить.


А брат мой давно уж не в Сибири.

Америка, Америка,  мы с тобой - два берега.


Брату Ивану.

Бостон, Массачусетс, США.

И снова, как в первый раз
(Пройдут часы и недели)
Мама спросит о нас.
Ей скажут: они улетели.

Я бы постлала пух,
Ноги сбила о путь
По небесной равнине.

Помнишь, качелей взмах,
Переполох впотьмах,
Майских жуков ловили.

Лети пушинка, спеши
Вдоль Золотого Рога.
В Калифорнийской глуши
Спит Катенька-недотрога.

Вслед поглядит Атлант,
Пот утирая рабочий.
Все ж, пригодился талант,
И даже очень.

Раковин чутко ухо,
Нереидово эхо
И сына двухлетнего смех.

Там, за данностью взмаха
Нет ни ада, ни праха,
А тысячи разных вех!

Жизнь называлась Русь:
Елка, и вальс, и рок.
Не разомкнули рук,
Но улетели врозь.

Спешиться бы, решиться,
По завитку цунами,
По островку пушицы –
В окно открытое, к маме!

Да ветров парашют
Не для того пошит.

Но через сто веков
За кромкою облаков
Встретятся, без оков,
Две родные пушинки!





Эпилог.


Любое полноценное литературное произведение, как нас убеждают, должно заканчиваться либо свадьбой, либо смертью героя (героини).

Или возвращением их на родину.

В отчий дом, ожидающий блудного сына (дочь).

На покинутую Итаку, где прядет свою пряжу и отбивается от женихов Пенелопа.

В Сорренто, к первой любви.

В Шербургский магазин зонтиков.

В штат Канзас, на родительское ранчо, откуда девочку Элли с собачкой Тотошкой однажды унес ураган.

В страну Ксенэду, где Гильгамеша ждет, рыдая, друг-зверь Энкиду.


В сожженную Помпею.

В исчезнувшую Атлантиду.

На дно Бел-озера, в затонувший Китеж-град.


Или, в моем случае, на Байкальские сакральные берега.


Я не умерла, под венец не собираюсь, на родину не вернулась.

Да и хотела б я, положа руку на сердце, прожить всю жизнь в богоспасаемом Иркутске?

Это похоже на классическую дилемму Казановы. На склоне его лет один приятель спросил его, что бы он предпочел - иметь пожизненнно одну идеальную супругу или колесить налегке по прекрасной Европе, городам и странам, и всюду соблазнять все
новых женщин.

Красавиц, умниц, обольстительниц, счастья устроительниц, жизни повелительниц.

Но и кухарок, бесовских товарок. Белошвеек, изгоек, злодеек. Поломоек с похмельных коек. Бродяжек с помоек.

Они порой - и ни при чем мораль - желанней, чем любая этуаль.

Казанова ему:

- А ты б что предпочел?

Вопросом на вопрос.

И тот, примерный, верный муж, добродетельный отец, сознался, что вариант Б его прельщает больше.


Я изменяла тебе, Байкал, со ста любовниками (см. "Сто лимериков").

С Венецией и Флоренцией, Сен-Поль де Вансом и Живерни, Севильей и Гранадой, с финской Сариселке и болгарским Несебром, с моцартовским Зальцбургом, с Дельфами и Делфтом, с заполярным Мурманском, кимерийским Коктебелем, не говоря уже о Петербурге и Москве, как без них.

Развратница!

Странная ты странница.

Недописанная ты страница.

...Раненая отроковица.


Город со своим лицом и голосом. Со своими горестями. Но и со своей гордостью, рифмующейся с городом и голосом.

Иркутск вздыхает, кто ж его хает.

Кто пьет Байкал? Всяк его алкал.

Сверкай, Ангара, Ниагара добра.


Поёт поэма, тоскует тема.

Сияют они и сверкают, и смотрят в глаза, не мигая,

Всей магией располагая.


Но тень темы:

Провиденциальная провинциальность.

Роковая отдаленность от столицых столиц(замороченных мороком, но не меркнущих во мраке).
 
От актуальной (анальной, но не маргинальной) культуры.

От черно-желто-белой (дебелой, но смелой) цивилизации.


Не номинальной - феноменальной.


Периферия! Все пери и феерии остались за твоими пределами.


Цитаты с пробелами.

Он был депутатом районного совета, а район был большим, как Франция.


Отсюда хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь.


Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто. Что-то холодать стало.


Ты думал сугроб, ан нет, это гроб.

Твой, и не вой.


Особый дух, воздух, дыхание окраины.

Пусть и бескрайней.


Тяжкий вздох ее и выдох.

Где вход, там и выход.


Но вход - рубль, а выход - два.


Периферию ни с чем не спутаешь.

Не перебиваемую ничем.

Не пробиваемую.

Ни местными талантами.

Ни культ-десантами.

Ни библиотеками - души аптеками.

Ни концертами с их МоцАртами.

Ни пред-а-порте, ни поп-артами.


Ар-нуво - каково!

Ар-деко - далеко.


Ни Бахами, ни Феербахами,

Ни Гегелями, ни Шлегелями,

Ни тотальным смартом, ни витальным Сартром.

Ни Дерридой, последнею звездой.

(А в целом, этот Деррида, такая, братцы, хренота...)


Все - за чертой.


Ни русским матом,

Ни распадом атома.


Ни, наконец, триумфально освоившим медвежий угол Гуглом.

С боевыми тубами Ютуба, телегами Телеграмма, ракетами анкет, пехотой подписоты, ее боеголовками - над больными головками.

Успешно монетизировавшим глухомань-тьмутаракань.


Не хватает нам, провинциалам, пустяков-ништяков:

Топ-хвастунов,

Голых хвостов,

Фриков во фраках,

Гламурных хряков,

Рока тяжелого рока,

Рэпа до смертного хрипа,

В хляби - любовного всхлипа,

В спальне - драконьего храпа.


В сущности, клонов клоунов.


Мадонны, но не святой.

Лены Лениной, но без Ленина.

Литвиновой Ренаты (не жена Литвинова-дипломата).

Какой-то с микрофоном Анкары (а муж ее - с Ангары).


Геев-гениев.

Ста тридцати шести гендеров.

Цыпочек на цыпочках.

Эскортниц на корточках.

Веселых висельников в парижских выселках.

Обезьян без изъяна.

Солистов без фиговых листов.

Соложников, судьбы заложников.

О, скотоложников!


На что они, сто раз заштопаны?

Кому сдались они, с мордами лисьими?

Кураж ли, гей-марьяж, имаж ли, эпотаж - все блажь.


Не нужны они,

Но нежны они.

И так беззащитно обнажены.


Из роз и жасминов трусы.

Отбелены анусы.


И пусть не столь и важны,

Но все ж они - скважины,

Сквозь которые звезды видны.


Оставьте вежливость, в студию - свежесть!


Блогерастов в кальсонах раструбом!

Эскортницу, что не скоро испортится.


Ну, еще бы нам, поганцы, во дворах, не только в глянце -

На знакомой улице,

Где поймаешь курицу:


Шинели от Шанели,

Моветона от Луи Вюиттона,

Сумочек Эрмеса - средства ли от стресса,

Шарфиков Диора - избежать позора

И прочего г..на от дочери кабана -

Дольче Габбана.


И у Венеры сдали нервы.

И все Миневры нынче - стервы.


Любовь мигрирует в лябоффь.

Прозрения - чесотка лбов.


Амур вещает нам гламур.

Ржет Купидон: купи гондон!


И сумочку Эрмес

Ждет в бутике Гермес.


Жить не по лжи! -

Жужжит LG.


Ан нет - так и скажи.


Ну и живи себе во ржи,

Ржавей в тиши.


Пропадая пропадом

В васильках, над пропастью.

В своем Урюпинске, Усть-Пердищинске, Суходрищенске, Через-забор-ногу-задерищенске, в деревне Гадюкино, где идут дожди.

Скотопригоньевск из " Братьев Карамазовых", ныне обратившийся в Нефтепригоньевск - еще не худший вариант.
 

Вот, Волчехвостов!
Тут нет вопросов.

Это другое -
Эго изгоя.

Волчья пасть,
В ней пропасть.

Волчья сыть,
Помереть-не жить.

Петелькою хвост,
Чтоб не сбег, прохвост.

Пли, черепушка!
Носик как пушка.

Глазки - фугаски,
Зубы в жадной тряске.

Освежевали.
Заживо сжевали.

Миг, и хана,
Вот те на.


Читатель:

- Автор, ты бы помолчала,
Пожевала бы мочало.

Автор:

- Закидают тапками?
Не раздавят танками.


Байкал прекрасен.

Сакрален в своем божеско-имперском величии.

Сказочно богат.

Лестный блеск.

Роковая роскошь.

Мистически избран.

Для выживания плохо приспособлен.

Для поиска предназначения и следования таковому - не вполне и не всякому предназначен.

Для любови мало оборудован.

Может было б очень хорошо -
Проживать в поселке Лиственичном,
Умываться мылом земляничным
И носить малиновый платок?

Малина с земляникой, увы, не подсластят участи обреченного на обочину.

И лиственницам не совладать с упорным, безрассудным, неподсудным, заклятым сердцем человеческим. Вековым лиственницам, из которых сложены старинные иркутские дома (и на которых, как мы помним, держится Венеция).

Может и ей вскоре - кирдык и хана.

Молюсь ли, плачу ли, корю -
Титаник тронется ко дну,
И древо жизни на корню
Качнется, в сонной сини.

Строения-то,может, и выстоят, а вот настроения твои не вытерпят.

Взбунтуются.

Перехватят они тебе горло. Сдавят.


Перережут - зеркальными осколками отражений в венецианских медленных, мертвенных протоках.

Лилипутских, в сравнении с потоками сибирскими: Енисей при впадении Ангары - шириной в семь километров.

У нас - чудес парады.

Прозрачнейшая вода чистейшей правды.


Край, положенный Господом в дальний ящик рабочего стола и покуда оставленный там. Сберегаемый впрок, для особого случая.

В предчувствии великой оказии - великой казни. Которая, кстати, скоро наступит.

Ради всемирной миссии, которая, несомненно, еще впереди.

Во славу безусловной любви.


Кому угоден патриотический манифест - см. текст "Военкоры".

Политические декларации предпочитаете - см. "Жженый".

Ни тебе и философского постулата - см. "Ледяной кубик".

Славное слово "постулат": тут тебе и пост с лайками и подпиской, и стул - для удобства, и булат - обороняться от врагов.

И латте на вынос.

И без платья Винус.

Завидую романистам, чьи творческие усилия увенчались этической (эпической!) заповедью, воспитывающей читателя в надлежащем духе.

Респект и уважуха тебе, поборник вечных истин!

Докучай, докучай нам моралью строгой, слегка за шалости браня.

ГлубОко совесть бороня.

Пади, безверия броня!


А мне не дано.


Я не о нравственности.

Я о том, что желание выше его исполнения.

Что чувство сильнее разума.

Что глупец мудрее мудреца.

Что тянет нас, в сущности, не в конкретные географические координаты, а в некое прекрасное далёко, которого нет на карте.

И возвратиться мы хотим, в итоге, в Эдемский сад, из которого были некогда изгнаны.



*          *           *


Жизнь опасна,

Ибо от нее умирают.

Всегда.

Навсегда.


И все же, все же... Что это было?


В богоспасаемом Иркутске,
Как самовар, снега кипели.
Я упражнялась там в искусстве
Висеть на ниточке капели.

(Не окропили из купели
И ладаном не окурили,
Зато ребенком искупали,
В люби-не забывай-Байкале.)

А где-нибудь на пляс-Пигали
Была бы льдинкою в бокале,
Принцессой в золотом Каире
Или монахиней в Даккаре.

Мы все, еще не кончив в школе,
Иными странами болели:
А ну, очнешься после кори
Вилиссой в голубом Брюсселе.

Мы все тогда любовь крутили,
Как шелк из рукава мотали,
В квартале самые крутые,
До облака сальто-мортале.

Не удержавшись, в снег летели
С прозрачной нашей карусели.
Провинциальные подружки,
Вы все запросите поблажки.

Вам всем наскучило бояться
С глазами злыми и сухими
В итоге не свести баланса
Между любовью и стихами.

А я, разбившись всех больнее,
Назавтра стану повольнее.
Мои вилиссы и Брюссели
Глядишь, уже и обрусели.

Я обжилась на тонкой нитке,
На мною выдуманной нотке,
И на шестого класса фотке
Маячу возле самой фортки.

На Ангаре или на Ниле,
Всегда людской тревожу улей.
Но что бы про меня не пели,
Какие бы не лили пули,

Вы вспомните, что походила
На обгорающую спичку,
И что у Бога проходила,
Наверно, по другому списку.


Эй, баргузин, пошевеливай вал!

Усть-Илим, путь мой звездами устели!

Подай Бог, Бодайбо!






Ольга Мартова. 2026 г.