Славное море, священный Байкал

СЛАВНОЕ МОРЕ, СВЯЩЕННЫЙ БАЙКАЛ


1. Дом и дым

Место действия - Россия, Восточная Сибирь.

Время действия - мне три года и несколько месяцев.

Я вижу все, отсюда, где мне не три и даже не тридцать три:

Нашу горницу, светлицу, храмину, не могу назвать ее комнатой, комната это слишком обыденно, в нашей свет иной, воздух иной. Сами стены иные, потому что в этих стенах окружает тебя любовь.

Дом на одной из улиц Иркутска, сложенный век назад из лиственичных бревен, они проступают в дверном проеме, в пазах окошка, утепленного мхом.

Окно - око.

Крыльцо - крыло.

Конек над крышей.

Русская печь.

Русская речь.

Дом, который, сколько б их не было в жизни потом, ни с одним не сравнится.


Существует ли он еще сегодня?

Или лишь плывет по волнам моей памяти?

Исчезая в этих волнах.


Китеж-град под зыбями Белозера.

Звоны колокола, доносящиеся со дна.

Рыбки серебристые, вьющиеся в разбитых витражах затонувшей церкви.

Утопленницы-русалки.

Терем их, где гостил Садко.

Глу-бо-ко!


Нет, мой дом не сказка, не песня, не миф (хотя и то, и другое, и третье).

Мой дом - не дым, не развеется.

Не мираж онлайн - супер, смарт и файн.


Виртуозов виртуала

Повидали мы немало.


Ништяки фотожабы

Ее жадные лапы.


Путаны нагота -

Пост-правды пустота.


Я ныне обретаюсь за тысячи километров от родного угла.


Поменяла координаты -

Номера, пароли и даты,

Все пин-коды,

В облако входы

И прочие няшки моды.


У меня другие профиль и ник,
 
Полка книг.


Я - мой двойник.


Укатилась перекати-полем, унеслась перелетной ласточкой, уплыла ледоходом по реке, в зачарованные страны (обратившиеся в раны).


Но я дома всегда.

В первом своем и главном доме.

Даже если больше и нет его на белом свете.


Всюду со мной:

Печь, где горят, потрескивая, постреливая (смерть отгоняя), поленья. 

Дым от печи, особый, тот самый, отличный от всех других на свете дымов. Дым Отечества.

Звезда над домом.

Выше, выше! Звездочка над крышей!

Лежу, засыпая (полуявь-полусон) в колыбели, под меховым одеяльцем из старой выношенной бабушкиной шубки.

И с заботой-тревогой-нежностью сконилось надо мной лицо моей бабушки Августы, которую я люблю.

А она любит меня.


Меня любят.

Жалеют, голубят.

Качают в люльке.

Колыбельную поют голубке.

Дарят лютики.


И всегда-то она о чем-то тревожилась, о чем-то печалилась.

Но нежность все в ней побеждала.

И всё вокруг она побеждала.

Может быть, это и было уроком -
Нежность. И дней не щадя, до конца.
Просто извечная Бога уловка -
Мира тоска и надмирья краса.

Только за нею душа, как невеста,
Бросится вплавь, в зеркала пустоты.
Мы не спасемся, лишенные света
Истины льдистой, искристой звезды.


2.  Оседлав Зефир, штурмовать эфир

Из лиственичных бревен сложены также и заплесневелые, осклизлые, бессмертные, поэтами воспетые сваи, на которых стоит Венеция, где я сейчас живу, в каналах которой мерещатся, мельтешат призраки всех веков. 

Европа, оп-па!


Фонтаны фантазий.

Шампанского шутки.

Дыхания дУхов.

Бассейны веселья.


От скуки, загробной ли муки, спасенье.


Спектакли, магические, как пентакли.

И шоу, в прельщениях шума большого.


Все венские вальсы,

Рыданья органа,

Витражи Прованса,

Альгамбр анальгамы.


Капризы прозы

Не лечит прозак.


Свободы токи

Нас жгут, жестоки.


Но в сторону Свана

Мы все же званы.


Осанна, великие строки!


Прекрасный и опасный, прельстительный и странный для нас мир.

Почти что мир иной.

Иной и странный - ино-странный.

Которому я, страстно-пристрастная, так и не смогла поверить до конца и всерьез в нем обжиться.


В объятьях Европы

Хотелось - чего бы?

Русалочьих шалостей,

Розочек алых

И солнечных салочек.


Там девочки-мальчики

Катятся с облака в саночках.


Порхают в эфире

Верхом на Зефире.


Безумного рая срывая

Созревшие яблочки.


И мне бы, и мне бы

Ворваться в ту небыль, в то небо.


Ошпарено клятвами нёбо

Вассала до гроба.


Но взгляд, Европа, твой лукав

И полон кроликов рукав.


Фэйк, запеченный в кейк.

Крем, подсластивший мем.


Лестница вниз - без виз.

Гетто, без дна и света.


Все ли пройдены тропы

Двоедушной Европы?


Обернешься, и - ложь.

Густо. Сплошь.


Наперстки не новы.

Но сыты всегда крысоловы.


Повыдохлись хоббиты.

Бдят русофобы да роботы.


И тянутся с хохотом

К нам, незатоптанным,

Холдингов хоботы.


Хочется встать где-нибудь у моста Риальто и распевать, под русскую гармошку:


О, Лондон неверный,

Париж лицемерный,

Коварный Монако!


Довольно, однако.


Под арфу Орфея

Будь проклята,лунная фея.


Забыта

За буднями быта.


Затерта

Фанатами шоу и спорта.


Клейменая кожа

Базарной воровки. И все же -

Под плачуший твой клавесин,

Люблю, выбиваясь из сил.



3. Сибири (род. пад.): судьбы ли?


Сибирь-тоска, Сибирь-простуда, Сибирь - сияние снегов.

По тем снегам судьбы шагов.


Всё леса и леса,

А в них лестница в небеса -

Лесть или чудеса?


За волною волна,

А жизнь у тебя одна.


За горою гора,

И смерть тебе не сестра.


Самых первых слов, в детстве услышанных, мною самою сказанных не помню.

Эти - уже потом, много спустя, откуда-то взялись, сами собой возникли, но как если бы были всегда:

Сибири - судьбы ли.

И (где-то вдали):

Иркутск - середина земли.


В юности рифмовала, ликовала:


Якутия - планеты выя.

(Накатило, запел вития).

Чукотка - чудес щепотка.

Оймякон, в горле ком.


Урал - астрал.

Алтай - летай!

Эвенкия - весны эйфория.

Енисей - над Вселенной всей. Королевич мой, Елисей.


Вдохновение.

Воздуха-духа вдыхание.

Волхование.


Долгое эхо.

Вдоха ли, смеха.

Лиха ли, страха, земного праха.

Но греет доха, розовеет щека,

До ресничного взмаха.


Вы, возможно, никогда на Байкале не были.

Но прочтя имена его географических реалий: падей, хребтов, рек, неизбежно ощутите:


Доблесть.

Неутолимость.

Неотменимость.

Непобедимость.

Страсть (эх, пропАсть!)

И нежность (ей учит снежность).


Проникайтесь величием национального характера.

Сформированного, не в последнюю очередь, особенностями климата и рельефом местности.


Байкал - озеро.

Ангара - река.

Баргузин - северо-восточный ветер.

Кедр - дерево.

Багульник - цветок.

Бабр с соболем в зубах (герб Иркутска) - звери.


И, как было отпечатано курсивом на первой странице гимназических учебников "Родное слово":

Россия - наше Отечество.

Смерть неизбежна.



4. Баю-баюшки, Байкал


Возвращаясь к истоку прекрасного далека.


И всегда-то мне нравилось, как это звучит: Сибирь, Россия, Ангара, Байкал. 

Россия - сила.
 
Она красива, мой кумир.

Росинка, в которой отражается мир.


И сириус, рифмующийся с - Русь.


Руссия, Сириус, утренник сиз.

В звездную высь ворвались мы без виз.


А рифма "Россия-дожди косые" слишком уж затрепана.

Не обожаю я ее.

Может быть, из-за строчки нашего гения:

Я хочу быть понят родной страной,
А не буду понят,так что ж -
По родной стране пройду стороной,
Как проходит косой дождь.

Он пронесся по стране родной, как грозовой ливень, метеорный поток.

Моего летнего дождика (с солнечными лучами, пронизывающими струи - про такой в народе говорят: царевна плачет) люди не заметили.

Но я не плачу, не царевна.

Утешает меня то, что в дожде моем все же отражалось солнце.


Радуга - радость была и будет.

Никто не погасит ее, не остудит.


- Где все твои радуги?

- Они в моей радужке.


Сибирь. Бирюса.
Сапфир. Бирюза.
Имена страны и реки
На самом дне шкатулочки.

Где - пуговки от модной хламиды,
От детской сорочки и мужских брюк.

Косточки - виноград, урюк.
Кольцо игрушечной прамиды.

И двадцать бумажек с телефонами и адресами,
Вперемежку со старыми ключами и часами.

Что угодно - коготь грифона
И пробка от выпитого графина.

И пуховой шерсти моток -
Бабушкин всегдашний платок...


Сибирь - сапфир, синий кристалл в перстне, как в песне.

Бирюса. Мамины глаза, ожерелья ее бирюса.


Но что это еще нащупала рука?
Река.
Какая еще зазвучала струна?
Страна.

Дорогие подарки -
Бирюза и сапфир,
На самом дне шкатулки -
Бирюса. Сибирь.


Ангара.

Играет до утра.

Ниагара на горА.

Ангара моя, Ангарочка,
Ты куда бежишь,постой!
Я стою, бледней огарочка
Над твоею светлотой.

Байкал - звук из моей колыбельной.

Баю, баюшки, Байкал.


Я не историк, не краевед Сибири, не могу пересказывать ее истории и мифы, которые поважнее историй.

Но сейчас, на несколько минут, чтобы вы почувствовали...

Вслушайтесь.


Что представляет собою страна, у которой такие имена?

Хамар-Дабан.

Хужир.

Ольхон.


Узур.

Чильчи.

Танхой.


Танцуй, Танхой.

Сплетай узор, Узур.

Точи лучи, лечи меня, Чильчи.


Нерюнгри - только не умри.

Тибильти - если можешь, прости.


Поселок Мама - дождись меня, мама.

Бодайбо - подай, Бог.

Шилка - на запястье жилка.


Распутинская Матера ("Прощание с Матерой").

И Вампиловский Чулимск ("Прошлым летом в Чулимске").


Имена трехсот тридцати трех рек, впадающих в Байкал (вытекает одна Ангара) - не перечислю.

Но хотя бы два из них:

Солнцепадь и Селенга.


Солнце и Луна.

Золото и серебро.

Свет и тень.

Юг и север.

День и ночь.

Жар и холод.

Лето и зима.

Песок и снег.

Явь и сон.

Смех и слезы.

Веселье и грусть.

Счастье и горе.

Жизнь и умирание.


Есть на Байкале ручей по имени Жизенька.


Беркакит - берег, беркут, скит.

Акатуй - атакуй!

Чор-чублы - черные валы.

Сарма - буря, гибель, тьма.


Бугульдейка - гуляй, чародейка.

Энхалук - восемь рук.

Ялга - баба Яга.

И дед Шаражалгай - ругай ли, не ругай, шарахни, зажигай.


Ольхон - волхв он.

Хужир - в руки дан, держи!

Хамар-Дабан не загонишь в бан.

Маму - нет, не обманешь.


Чивыргуй.

Утулик.

Онгурён.

Кирдылык.


Кирдык!

Под дых.



5. Багульник загулявший


Невысокий куст, как бы облитый сверху донизу пурпурными цветами, очень яркими.

Вырви глаз!

И на место вставь.

Дико-пурпурными, кусаче-лиловыми, бешено-фиолетовыми.

Розовыми, как зудящая ветрянка, бордовыми, как бубонная чума.

Это тебе не Барби в ее гламурных нарядах (кукла - посол цивилизации).


Багульник похож на взрыв.

На детонировавшую мину.

На крик, исказивший мину.


На порыв и прорыв.

Рык. Зык. Рок.

Кровавый клык.


Шарах!

Швах.


Террор самой терры.

Кризис веры.


Рододендроны - горящие дроны.

Магнолии из степей Монголии.

Коктейль Молотова из льда колотого.


Розы осатаневшие (ныне - осетеневшие).

Розы-морозы.

Читатель ждет уж рифмы "розы", на вот, возьми ее скорей.

Соитие розы с морозом. Их взаимная любовь, давно отмеченная, увековеченная русской поэзией.


Растет он по склонам Саян,

Сияньем Саян осиян.

Инь и ян.

Сон и явь.

Синь и свей.

Весновей.


Иркутяне любят свой багульник.

Никто не называет его, как в атласах атласных - рододендроном амурским.

Вот еще! Амур! Дрон!

Родной он.
 
По весне ломают ветки - жесткие, несдающиеся, пальцы стирающие в кровь.

Рви. Огонь в крови.


Народное гулянье.

Гуляющий народ.

С водкой (на березовой чаге настоянной) и закуской (черемшой, диким чесноком).

Гул.


Отгул, прогул, загул, багульник!


Гульбище.

В ночи страшилище

Взвилось ликующе.

Милующе, целующе,

Бросающе, тоскуще.


Попался девке балагур.

Ночь голая.

Сынок у ней - нагулянный в отгул.

Но - гордая.

По осени выкапывают его терпеливо, пересаживают в свои палисадники, с заклинаниями. 

Кажется, теперь это запрещено, в рамках защиты от истребления краснокнижной флоры.

Чернокнижной, а не краснокнижной.


Запах, пока бесплатный.

Ничто так трудно не описывается словами, как запахи.

"Парфюмер" - мера мер.


Острый, горьковатый, тревожный.

Опасный. Магический. Смертельный. Будоражащий. Жизнеутверждающий.

Крышесносный.

Странный.

Неотвязный, как далио.


Скажу "багульник", скажу  "Байкал" -  и...

Рожденье, родные, родина.

И всё безумие бесконечности.

И смерти нет.


Если бы можно было раскрыть, отворить грудную клетку, и родину впустить туда. Навсегда.

Впрочем,  именно это я и совершила, в итоге.


Эмблема бессмертия.

Присяга простору.

Салют красоте.
 

6. Бродяга


Сижу на подоконнике, поджав ноги, опираясь спиной о раму, утепленную в пазах мхом.

Целую жизнь сижу.

Шипит пластинка.

Ноет грамофон.

Плач, стон, поминальный звон.

Женский голос старательно, не без чувства, выпевает национальную классику:

По диким степям Забайкалья,
Где золото моют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная
Скитался с сумой на плечах...

Блатная, тюремная, зековская баллада, в ритме медленного вальса, которую в России, кажется, знает каждый, хотя никто не заставлял учить слова.

Я одна.

Я жива.

Я плачу.

Я не могу иначе.


Я жду.

Жду бабушку, жду маму, жду отца, жду деда, ушедших, каждый по своим неотложным взрослым делам.

Ушли, но обещали возвратиться.

Легко сказать - жди.

Когда еще вернутся?

А если не вернутся вовсе?


Жду - их.

Жду - миг.

Жду час.

Жду - жизнь.

О, зажгись!


Жду того прекрасного далёка, которое нескоро наступит (никогда не наступит).

И уже догадываюсь, что бродяга - это я.


Это каторжная песня.

Песня о каторге сердечной, о любви.

Как и вторая, тоже национальная классика:

Славное море, священный Байкал!
Славный корабль, омулевая бочка!
Эй, баргузин, пошевеливай вал!
Молодцу плыть недалечко.

Долго я звонкие цепи носил,
Душно мне было в горах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил:
Ожил я, волю почуя.

Тоже о побеге, о бродяге, о доле и воле, о свете (ласкающая и лютая Л в строках) и ветре (он в самом слове "баргузин").

Но на сей раз это не плач блудного сына.

Не раскаяние во грехах.

Ликование, благодарственное моление, гимн.


Две стороны русской души, две ее составляющих.

Шальная, жестокая, разбойничья.

И смиренная, юродивая, святая.

Они часто существуют вместе, в одном теле. Одна немыслима без другой. Обе друг дружку ненавидят и любят.

Любовь и ненависть - одно и то же чувство.

Амбивалентное, Мёбиуса лента.

Вой обманутого двойного агента.

Какая на сей раз вырвется из объятий любви к ненависти, из объятий ненависти к любви?

Которая победит в схватке?

Никто не знает.

Сам всеведающий Бог не знает.


И у меня такая душа.

Чего уж там. Такая.

Других у нас не выдают.



7. Шик и шишига


Я вкушала на Байкале жареные подберезовики. Они еще зовутся в Сибири странным именем "обабки", может быть потому, что в зрелом возрасте гриб этот, как правило,"обабился" - расплылся и несколько одряб, что, в прочем, не отменяет дивного вкуса рагу.

Ага, угу.

Также восхитительны подосиновики, маслята, опята.

Опята особенно.

Детские пяточки.

На пнях заплаточки.

Одевают они местные пни наподобие шуб, а сверху еще и платочки.


О груздях замолвим особое слово.

Соленые грузди - номер первый в рейтинге. Классику жанра сибиряки предпочитают всем иным изыскам, деликатесам, феноменам грибной породы.

Груздь - хруст.

Груздь - грусть.

И пусть!

Засоли их по осени, а зимой достань из бочонка, накроши луковицу и спрысни маслом - о-о-о!

На Балканах, где теперь я поселилась, грибы, трубчатые и пластинчатые, тоже имеются в лесах, но не такие, не то, не тянут. Ни на вид, ни на цвет, ни на вкус.
Может, поэтому их практически никто и не собирает. Не знают местные в них толку.

Я ела в детстве черемшу - дикий чеснок. Не хочу с тех пор ни розмарина, ни шафрана, ни орегана, ни кимиона (кулинарного канона).

Я разгрызала кедровые орехи.

Выщелучивала смолистые шишки.

Я даже, пугая улетающих в чащу со скандальными криками кедровок, стучала клюшкой по стволу дерева, чтобы созревшие его плоды упали наземь.

Кедры щедры.

Так и прощелкала бы, как орешки, все отпущенные мне минуты, одну за другой.

...А мог бы жизнь просвистеть скворцом, заесть ореховым пирогом, да видно, нельзя никак.


Шишига.

Существо с собственным, глумливо-блудливым выражением "морды лица", нечисть байкальская.

Шишки - шишигины пышки.

Финтифлюшки ее, мимимишки.

Схоронилась она в буреломе, но все выглядывает, шурша, из-за кедрового кордона, дразнится, высовывает длинный, в болотных пятнах язык.

Хохочет зычно, как сыч.

Лапы мохнатые тянет за гостинцем.


Шиш тебе, шишига!

Шугану!

Шишкой в лоб!


Я жевала в детстве так называемую "серу" - кедоровую смолу, сваренную в крутом  кипятке.

Жизнь не бывает серой с нашей серой.

По сравнению ней чуингам, всякие там "Орбит без сахара" - гадость.

Такая прелесть, что просто гадость.

Супермаркет в сравнении с тайгой -

Такая гадость, что просто прелесть.

Толстенькие пластины байкальского омуля, с черным ржаным русским хлебом, намазанным сливочным маслом, истинным, без обмана.

Разве этого мало?

Хлеб - советская "сеянка", по 18 копеек буханка, легендарная, много раз воспетая в стихах и прозе.

Наше все.

Черный хлеб продается и в Европе, в магазинах "Березка"? Вздор. Не хлеб это, не черный, да и не березка.

Рожденные в СССР помнят продовольственные магазины, без широчайшего выбора всего и вся, но с тремя неизменными роскошными (метр на метр, и еще раз на метр) кубами в витринах  - масло соленое, масло несоленое и масло шоколадное. И дети просили у мам не шоколадного, как следовало бы ожидать - а соленого. Оно было вкусней шоколада. Нынешнее, даже самое дорогое, немецкое, австрийское, да хоть бы, таитянское или тау-китянское - вздор.

Ерунда (на постном масле), чепуха, чухортма, не путать с черемшой  (см. "Мелочи жизни").

Наш хлеб с маслом, да если еще сверху, омуль байкальского посола.

Святая троица застольная.

Провинциальная и стольная.

Застойная.


Брежневская безбрежность из анекдота.


Я ела плоть твою, Байкал, и пила твою кровь, как на причастии.

Можешь ли ты после этого отвергнуть меня?


8. Пир


Я собирала цветы в тайге.

Цветок - красы исток.

Душа всосалась как оса
В твои сакральные сказанья
И любострастья чудеса,
Цветок, причина мирозданья.

Роскошные цветоложа, бесстыдно раскрытые для любви.

Гаремы пестиков и тычинок.

Но еще и - детский хор в храме.

Цветы, ожившие часы.
Нам перескажут сужбы, святцы.
Они наивны и чисты,
Апостолы своей приятцы.


В те годы дикая флора буйствовала целыми полянами, перелесками, просеками, падями и распадками. 

Вслед за последним снегом  - медуница. Она и вправду, медовая, коли пососешь цветок - спросите у пчел и детей.

Потом - подснежники. В пуху. Птенчики птицы Феникс, что сгорает каждую весну и снова возраждается.

В росе пролески - королев подвески.

Первоцветы, которые в Сибири называют сон-травой.

Положи их под подушку, и ночью привидится будущее, каким уж оно тебе предначертано.

Сивилла - грядущее явила.

Кассандра, с дощечкой из палисандра: начертана мантра.

Парка - три руки, два крыла - нить спряла.

Река-Бирюса плеснула в глаза.

Саяны в сияньи слагали сказанья.

Хужир-старожил - жизнь сторожил.

Ольхон - волхв он.


Потом...

Чего ж вам больше, после сон-травы?

Оживляющей могильные рвы.

Пророчицы притом.


Счастие отмерялось арами, гектарами, бескрайними полями.

От горизонта до горизонта.

Щедра Сибирь-сестра. Она - заря.


Поле жарков.

Поле колокольчиков.

Поле лилий.

Поле саранок.

Поле венериных башмачков. Не по ноге пришлись бы башмачки эти великой эллинской богине.
 

Малы.

Как впрочем, и нашей Хозяйке Медной горы.

В пору они -

Таютке с зеркальцем.

Яшмовой ящерке.

Малышке с малахитовой бляшки.

Огневушке-поскакушке.

Волшебной Искорке.


Последняя - аллегория таланта.


Поле кукушкиных слезок.
 
Не кукушка плакала, а мы с подружками.

Налюбовавшись до сердцебиения.

Надышавшись до головокружения.

Почти отравившись красою их.



9. Тайга и Париж

Тайга начиналась сразу за академгородком, где мы жили. На левом берегу Ангары (она, если кто не знает, дочка старика Байкала, которая сбежала от него к жениху-Енисею). Эта воскресная тайга была составляющей жизни, ее необходимостью.

Ты что, мой друг, свистишь?
Мешает жить Париж?
Ты посмотри, вокруг тебя тайга.

Подбрось-ка дров в огонь.
Послушай, дорогой,
Он там, а ты у черта на рогах.

Родители мои не были таежниками-ходоками, охотниками, рыбаками. Ни туристами, едущими "за туманом" в кедах и штормовке, с рюкзаком за плечами (весьма узнаваемый в те годы образ). Ни практичными, рукастыми заготовителями лесных богатств.

Вполне себе интеллигенты, погруженные с понедельника по пятницу, каждый, в свою интеллигентскую работу - он в физику, она в журналистику.

Но они каждое воскресенье отправлялись в близлежащую тайгу, со мной и младшим моим братом.

Летом - пешком, благо недалече.

Зимой - на лыжах, по раскатанным стежкам-дорожкам, по кочкам, тоненьким мосточкам, по метровому скользкому насту, и свалившись краснознаменно, лежа в сугробе навзничь, глядеть в небесную голубизну.

Спасибо, мама и папа! Спустя много лет горячо приветствую ваши, дарованные нам с братом Иваном воскресенья.

И песни под гитару, как без них.


Здесь как на пляс Пигаль
Весельем надо лгать.
Тоскою никого не удивишь.

Бистро здесь нет пока,
Чай вместо коньяка.
И перестань, не надо про Париж.

Увидеть Париж и умереть.

Или не увидеть - и жить.


Брат, братик, бро.

Написал недавно из Парижа: нет города ближе.


См. текст "Французский поцелуй".


Мы с ним были все детство - сестра Аленушка и братец Иванушка.

Брат-сестра - с самого утра и до вечера, когда уж спать пора.

А что теперь?


10. Солнечный патруль или звездный билет


Попытка автобиографии.

После пытки авто-географии.

Мой отец, Андрей Иванович, с молодости и до последнего дня возглавлял лабораторию распространения радиоволн в Сибирском научно-исследовательском иснтитуте физики Солнца (старое название - Сибизмир, которое мы в семье рашифровывали: Сибирь есть мир).

В байкальских Саянах, на пике Черского в 60-е годы прошлого века основана была, да и теперь функционирует обсерватория, где специально подготовленные астрономы изучают вспышки и пятна на Солнце, протуберанцы, солнечный ветер, северные сияния - Аврора Бореалис - и прочие последствия солярной активности, которые отражаются так или иначе на земных делах (тут и Галилео Галилея вспомнишь, и гениального любителя-самоучку Швабе, и астрального Чижевского, и Льва Гумилева сакрального, с его пассионарностью, без которой не обходится ни один разговор о русской идее).

Место для наблюдений, патруля ежедневного было выбрано на Байкале, так как  в этом регионе, хоть и суров климат, но свыше 300 солнечных дней в году. На школьных каникулах я приезжала к отцу в обсерваторию, имела возможность лицезреть там мощный радиотелескоп со свето-теневой, ежеминутно менящейся картинкой на стене, а также исключительно впечатляющий панорамный вид с пика Черского на толпу окрестных гор и бескрайние зыби.

Дали, глуби, шири.

Еще одна традиционная рифма к слову Сибири (род. пад.) - шири.


Сибирь не так вместительна, как мы.

Широк человек, надо бы сузить.


У меня было ощущение, что стою я над всей землей, гляжу на нее из космоса.

С гордостию пилота

Межпланетного флота.

Из звездного патруля,

Руки поверх руля.

Моя мать, Виктория Филипповна, журналистка местной, а потом столичной прессы долгие годы всемерно поддерживала общественное движение за сбережение Байкальской экологии, очищение сточных вод, закрытие Байкальского целюлозо-бумажного комбината и далее по всему списку, бескомпромисно.

Настал день, когда ее уволили из "Восточно-Сибирской правды", в виду слишком смелой публикации на эту тему. Она не ходила на работу и, сидя на кухне, беззвучно плакала, стараясь сквозь слезы улыбаться нам.

Но мы с братом на улыбки эти зыбкие (улики!) не поддавались.


Мир зашатался.


Как мы теперь жить будем?

Кто восстановит мировую справедливость?

Кто купит в продовольственном магазине сеянку за 19 копеек?

Кто всех нас спасет? И озеро, и тайгу, и хлеб, и меня, и брата?

Чистоту, гармонию и правду.


Блаженны, сказано в Писании, изгнанные за правду.


Потом это как-то устроилось, маму приняли обратно в штат редакции, но понизили в должности и в зарплате.

Моя мама (виктория - значит победа) пострадала за тебя, Байкал.

Мой отец простоял всю жизнь в солнечном карауле на твоем самом высоком пике.

Брат моей бабушки, Августы Семеновны, любимый ее младший брат Миша, воевал в гражданскую на стороне красных.

А отец его, Семен - на стороне белых.

Оба полегли в боях под Иркутском.

Отдали жизни за свои убежения.

Но и за то, чтобы  нас, внуков, были свои убеждения.

За то, чтобы мы, внуки, были.


Бабушкина мама, Людмила Владиславовна, носившая самую красивую фамилию - Снегоцкая, была настоящая дама.

Снегоцкая, королева снегов.

В ожерелье из ледяных жемчугов.

Полька.

Любимая пылко.

В первой паре полонеза
Полоняночка-принцесса.

Ты лишь, только!


Ее семья сослана была в Сибирь, еще при царе.


Дед мой Филипп Дмитриевич, военный врач, полевой хирург дошел до Берлина, потом до Харбина.

Пролил кровь на фронте.

И погиб уже после войны, от последствий ранений.

За  родину, честь ее и славу.

За Москву и Арбат.

За Байкал и Ангару.

Как брат за сестру.

Прадед мой, доктор Семен Александровский, лечил людей в Кяхте, чайной столице, на русско-монгольской границе. Был знаменит среди местных, и русских чалдонов, и монгольских чингизидов, и китайских уйгуров ("надо к доктору Семену, он не спасет - никто не спасет").

И вот, ему, с двумя коллегами, удалось остановить на рубеже эпидемию холеры, смертельную бациллу, идущую на Сибирь.

Вибрионов миллион - выйди вон!

Мучил, мучил чуму и прогнал.

Проучил ее.

И сам не пропал.

Внучатый мой дед, старший брат бабушки, литератор, глава писательского союза дальневосточного края, Виктор Александровский, публиковал стихи и прозу. Повесть его "Юлька" о сибирской девочке (одна из дочек твоих, Байкал ) читается до сих пор.

Мои дядя Игорь и тетя Кира служили научными сотрудниками в Лимнологическом институте, что у истока реки.

Кандидаты лимнологии.

Няньки озера.

Я любила музей Лимнологического института (лимнос - озеро) с разными диковинками.

И среди них, особенно, питомник нерп - байкальских тюленей.

Летающих, хочется спросить?

Тю! Лень.

Один из байкальских феноменов.

Эти - откуда?

Чистое чудо.


Как они сюда попали,

Очутились на Байкале?

С океана нерпы

Улетели в небо.


Нерпичьих деток, бельков любила, таких улыбчивых, что казались они человеческими младенцами.


Только не плакали они, как плачут дети людей.

О чем плачут, почему, еще расскажу.

Я гуляла вдоль тропы, связывающей институт с академическим санаторием (почтенные профессора в шляпах-грибах и грибы по обочинам). 

Помню ветром вздыбленных по хребту бурундуков, с хитрыми рожицами перебегавших путь, переговаривавшихся между собой в юмористических интонациях.

Белёк и бурундучок, вдвоем, встретят меня там и сейчас, если приеду.

Там, у кромки бережка
Ждут-скучают два зверька.

Один кудлатенький,
Другой хохлатенький.

На юру у маяка
Плачут два моих дружка.

Один хвостатенький,
Другой лохматенький.


Кроме них, родных у меня никого на Байкале не осталось.

Поцелую я белька,
Обниму бурундучка.

Ждите, мои хорошие,
Вернусь - не брошу.

Раз я прокатилась по Круговой Байкальской железной дороге.  В компании с братом Иваном, его женой Еленой и дочкой Катериной (ныне граждане США).

Иван и Елена.

Каждый Иван в России - Иван-царевич.

Каждая Елена - царевна Елена.

Они с женой и там, в Америке, так и продолжают оставаться - Иван-царевичем и Еленой Прекрасной.

Как в русской сказке, как на картине Васнецова - ее рука в его в руке, ее голова у него на плече, и скачут они отважно на сером волке верхом, прочь от кащеева горя и зла.

Мой брат и его жена - американские русские или русские американцы.

Но дочь их уже - американка русского происхождения.

Дети ее будут просто американцы, у которых прабабушка и прадедушка были из России.

А внуки припомнят, быть может, несколько русских слов, услышанных в детстве от грэнни Кэтрин, Катерины Ивановны.


Несколько слов выживут.


Мат выживет, как самый жестоковыйный.


Мирный герцог (peace Duke).

Котлета – это блюдо (chop is dish).

Мирный мячик - (peace dа boll).

What can I do - водки найду.


И слова любви. Как без них.


Я люблю вас, запоминается легко, йеллоу блу бас, желто-голубой автобус.

Автобус (не трамвай) Желание.

Боинг Желание.

Звездолет Желание.

Маршрут у них один, хоть времена и страны разные.

Ханечки, бэбички, бонички, блюшеньки.

Океюшки!

Может, кто-то, обняв своего избранника (избранницу) вместо "май свит" выговорит - "мой свет".


Паровоз Желание.

Душераздирающий его гудок, угольный дымок.

Тоннели, пробитые в скалах, оскалившихся.

Заржавленная драга - скелет дракона, кои давно вымерли.

На драгах таких каторжники и вольнонаемные, по слову песни, золото мыли в горах.


Все мы золотоискатели на этом свете.

Нанятые жизнью.

Милые мои родные, много вы не намыли.

Впрочем, бабушка Августа, рожденная в поселке Лена-Голдфилд  расказывала, что за лето им с братом удавалось насобирать (старающиеся старатели) по спичечному коробку золотых песчинок.

Давалось это пОтом.

Ропотом и опытом - потОм.

Назавтра снова пот польет, что ж, бескаратен этот пот, его никто себе на кольца не возьмет.


Встречались на голден-полях чудес настоящие самородки.

Каковым, несомненно, была моя бабушка.

Золотая моя Августа.


Один миг - одна песчинка.

Сто часов счастья. Чистого, без обмана.

Сто часов счастья. Разве этого мало?

Ты его как песок золотой намывала,

По крупицам, по каплям, по искрам, по блесткам.

Принимала в подарок от каждой звезды и березки.

Хлопотала над ним, колдовала.

Бывало, что из горького горя ты счастье себе добывала.


Я, как уже наверняка отметил читатель, цитирую чужие стихи, как свои. Без кавычек. Не сверяясь с  оригиналом - что вспомнилось, то вспомнилось.

Пользуюсь ими как средствами языка, что в свободном, неограниченном доступе для всех рускоязычных.

Не люблю это слово.

Русско-думающих.

Русско-чувствующих.

Русско-живущих.


Поэзия - часть речи.



Все хорошее на свете - золотое: руки, сердце, голос.

Пшеничный колос. Златовласки волос. Звездой златой во мраке, южный Полюс.

И время бывает золотым.

Я загорала на песчаных маломорских пляжах, ничуть не менее золотистых и более чистых, чем пляжи моря Средиземного.

С мужем моим поселилась на месяц (повеселилась) в бухте Песчаной, молодежном улетном палаточно-костровом раю.

И да, ему понравилось.

Я гуляла по берегу Байкала с моим сыном, которому тогда было три года.

Его впечатлили, в порядке нарастания: 1. детеныши нерп, 2. жевательная "сера", 3. дедушкин солнечный телескоп на горе и 4. пружинами выпыгивающие из кустов бурундуки ("Чип и Дэйл спешат на помощь").

То же впечатляло и меня в его возрасте.

Хотя дети наши уже неопровержимо, необратимо другие.


11. Кот Баюн

Довелось мне побывать и в поселке Большие Коты, где сибирские полу-домашние коты действительно большие - вдвое длиннее и толще обычных кошек.

Хищные и нежные, ленивые и верткие, красивые и безобразные одновременно.

Двойственные, одномоментно.

Очень себе на уме.

Хитрющие притворы и злющие, сквозь прищуренный глаз, проворы - вероятно, из-за какой-то далекой помеси с рысью.

Воры.

Рысья дикая кровь бунтовала в этих тварях.

Как бунтует она и в людях - по крайней мере (других недостаточно знаю), в русских.

Рысь - брысь!

Русь, не трусь!


На приобретение таких котов стояла очередь из горожан-иркутян.

Коты, как вы круты.


Ожидали от вас прибыли,

Только прибыли все убыли.

И в хозяйстве вы - не соль.

Толку - ноль.


Переменивы, обманчивы,

Только очень уж заманчивы.

Непонятно, чем.

Беру, почём?


Кот с клыком Яги,

В рост ее клюки.


Цапали, царапали,

Зубами и лапами.


Кус!

Крови вкус.


Чу, и цыц, и ша.

Но дрожжит душа.


Был в детстве и у меня такой, Баюн из былины, Баинька из колыбельной.

Дружком притворялся лирическим, с ангельским личиком.

Колечком хвосток завивал.

И лапку он мне подавал.

Не как собака, а как дама, для поцелуя.

Алилуйя!

Но вместо мур-мур-мур слышалось жмур-жмур-жмур (жмур, если кто не знает - это мертвец).

В русской сказке убаюкивает он прохожих смертельными песенками.

Разбойник-Баюн, воющий в ночи колыбельную, она же поминальная. И Баинька-паинька. В одном флаконе.

И хоть вправду любил меня, но пожил, пожил при доме, вволю постоловался, сладко отоспался, да и полно.

Пора и честь знать.

Свобода - свет души, все кошки хороши.

Сбежал в тайгу, разогнав тоску.

Весна священная, с ее правами.


12. Блогерасты объелись копипасты


Удостоилась отметиться и на Байкале зимнем.

Выходила на лед озера, с феерическими его торосами.

Алмазными росами.


Скульптуры самой натуры.

Искристые. Искренние. Истинные.

Как Библии притчи, Корана суры.


Авангардная элита в миг один в под плинтус слита.

Пост-искусство по европейским музеям-галереям, в сравнении с хрустальными Ольхонскими воротами - просто эрзац и корги.

Дефекация.

Иммитация.

Из говна и палок - мир на это падок.


Вспомнится старая добрая художественная самодеятельность районных клубов и ДК.

Она честней.

Худсам, сам с усам.

Вся палитра - пол-литра.

Лучше, что ль, крокодайл, от него пропадай.

Там, в ДК, бывает, и по-анитиресней чего замутят, чем в этих ваших Порижах и ЛондОнах.

Сбацают, сварганят, слимпампостят.


Смотришь, а шедевр гниет в компосте.

И никто, никто его не постит.


Все показы -

Мимо кассы.


Пипл не хавает,

Денег-славы нет.


Я поэт, зовусь я Цветик,

От меня вам всем приветик.


Ты картина, я портрет.

Ты скотина, а я нет.


Кто ты есть, художник?

В модном худи дождик.


Лахудра без уда.

А лох не без блуда.


Если стал никем,

Значит, спал не с тем.


Вы художник? Очень мило.

Вот вам тряпка, вот вам мыло,

Выходите-ка во двор,

Мойте стены и забор!


Черный - черт ему не брат -

Пропуск в вечность нам, квадрат.


Жанра два - живая пись

И нетленка, зашибись.

Два пути - один в астрал,
И где бес чертовку драл.


У Байкала больше шансов на полное творческое самовыражение и преображение, чем у вас, господа креаклы!

Кря-кряклы.

С крадеными мираклями.


Рубенсы провокации.

Рафаэли по акции.

Гоги вы и Магоги - но увы, не Ван Гоги.


Ох, не просты вы, риелторы пустоты.

Всех эстетик сутенеры,

Мировых гармоний воры.

Секс-инструкторы искусства,

Комивояжеры чувства.


Денег у вас больше.

Таланта больше у Байкала.



13. Соитие


В юности я приезжала на Ольхон с влюбленным в меня парнем, в которого и сама была влюблена (впоследствии из него вырос вполне состоявшийся писатель, имени тут не буду называть).

Мы брали  с собой палатку, гитару, котелок и были совершенно счастливы, но когда мы возвращались домой, в Иркутск, все разлаживалось.

Почему? А почему происходит все в жизни? Почему - сама жизнь? Зачем, отчего, за что? Воля ваша, в ней есть нечто окончательно, безнадежно непостижимое. Никем еще не названное. НескАзанное и несказАнное.

Я приезжала на Байкал и с двумя другими моими возлюбленными.

Об обоих вспоминаю с печалью и чувством вины. Оба они вскоре погибли.

Один от инфаркта - приехал с болью в груди к районной поликлинике и умер, поднимаясь по ступеням крыльца ее.

Другой - покончил с собой.

Не могу судить, почему.

Страшная само-казнь через повешение. "Всех ждет неминуемая петля".

Я не погибла, хотя легко могла бы погибнуть.

Я, что называется, занималась любовью (хотя любви не было) на Байкальских волнах, в моторной лодке с выключенным мотором, ежеминутно грозившей перевернуться. Что очень опасно даже если нет шторма и большого волнения - очутившись в ледяной воде, вы почти неизбежно утоните, как утонул в Байкале молодой, не слабый здоровьем Александр Вампилов, да и еще многие, до и после него.

Байкал - идеальный способ самоубийства.

В тот день, в мои 19 лет я о таком не помышляла.

Любви и смерти не хотела.

Я не желала того парня и поддалась ему от страха.

Если девушка говорит нет, это значит - нет!

Да, это было больно.


Но, что трудно понять (шокирую кого-то), я не сочла себя изнасилованной.

Чувство, охватившее меня, когда мы выплыли, наконец, на берег, было другим.

Мне стало вдруг очень понятно, безусловно понятно, неопровержимо, что...


Произошло некое жертвоприношение.

Соитие судеб.

Иначе это трудно назвать.


Так!

Слиянье стихий, что гибельны.

Вскипанье их до кипени.

Мистический брак.


Что я таким образом вступила в связь не с приятелем имярек, а с неким...

Не знаю как и назвать его - дух, гений места, эгрегор.

Гений места, я твоя невеста.

Сам Байкал, его образ, почти человеческий, проступал в вышине, над нашей утлой лодочкой, сквозь тучи и кручи.

Неминучий.

Астральный его, метафизический, властный, опасный лик.

Эйдос Байкала.

Кабы знать еще, что все это на самом деле значит - иные миры, метафизика, эгрегор, астральность, сакральность, эйдос...

Не спрашивайте меня.

Я не посвященная.

Не адептка тайного знания, не активистка модной секты, не спиритка, не теософка, не медиум, не экстрасенс, вообще не поклонница эзотерики в каком бы то ни было ее изводе.

Я знаю нечто иное.

Чистый-пречистый, как нигде, оживляющий легкие и сердце воздух.

Абсолютная идея воздуха.
 

Плеск волны, холодной до смерти, но возраждающей.

Напиток бессмертия, нектар жизни, эликсир воскресения (см. "Ледяной кубик").

Прозрачный до глубин, до последнего камешка на дне, до сокровенности, сути.

Пригубив его, бытуешь иначе, чувствуешь иначе, думаешь иначе.

Абсолютная идея воды.


И еще два элемента.

Огонь на Солнце и в земных глубинах.

И Земля - вся окрест.


Витальность. Сверкающая, жестокая, непобедимая.


Как провод, загар - Сибирь.


Это и есть Байкал в моем понимании (см. "Четыре звезды").

За что я люблю его, за что вообще люблю Россию - за трансцедентное в имманетном.

Звучит академически-претенциозно.

Но не знаю, как можно выразиться иначе.

Не могу найти других, не искажающих смысла слов.


Впрочем, нашла я его, это слово.

Оно совсем простым оказалось.

Чудо.


Люблю Россию за возможность чуда.

Не только возможность, но и неизбежность его. 

Такого во всей Европе, где я долго долго жила, живу и могу судить - нет.

Явление чудес, причем в любое время и по самому обычному поводу - это наше.

А когда я уезжала с Байкала, зная, что навсегда, но без всяких глубоких переживаний, не страдая, даже радуясь освобождению (дочь Ангара, убегающая от отца к жениху)- он плакал.

Дождь сочился из темных, тяжелых небес, и ни одного прорыва в тучах, ни одного луча.

Верю, что Байкал меня помнит.


Я мимолетная его любовница.

Его сбежавшая невеста.

Дочь своего отца.

Жертва инцеста.



14. Беглая

Не будем рассуждать на этих страницах о каторге и ссылке, от которых, знаю, неотделимо слово Сибирь.

Это отдельная большая тема. Неуместно было бы отговориться, откреститься главкой эссе.


Я сейчас не об этом.

О том, что в 22 года уехала из Сибири.

В Москву, как три сестры.

В Москву, разогнать тоску.

В Москву, что слезам не верит, но всех измерит, на слом проверит.

Что жила потом в  Питере, в Мурманске, Царском селе, в Тромсе и Вадсе, в Ивало и в Лулео, в Сариселке, в Стокгольме, Осло и Хельсинки, в Копенгагене, Вене, Париже, Венеции, Ницце,  Праге, Варне... Кажется, все перечислила.

Как я мечтала об этом побеге в богоспасаемом моем Иркутске!

Ах, мне бы кусочек Парижика –
Сладкого пирожка!
Да кружку теплого, рыженького
Небесного молока!

Мне бы флакончик Ниццы,
Повергавшей поклонников ниц.
Нимфа ее дразнится
Стрелами из-под ресниц.

Во Флоренции Флора
Обольстила все зеркала.
Кожу прозрачней фарфора
Я бы гладила до утра.

В Венеции тронула Венус,
Васильки на груди Весны.

Я никуда не денусь,
В синий атлас оденусь,
Вот она вся, возьми.

А солнечным днем в Шампани
Шампанского бьет фонтан,
И за плечами пена
Летела бы, как фата.

Целую руки Равенны,
Рубины ее и вены.

Мне бы над каждой дорогой
Синей звездой сиять,
Мне б на плече у Бога
Беглой кометой стоять.

Мне бы невестой Марка
Ехать верхом на льве.
Или – почтовой маркой
У ветра дрожать в рукаве.

Банальная ностальгия эмиграции - без всякой грации.

Релокации - и никакой тебе цветущей акации.

Но - сталь - гия.

Сталь. Гиря.

Не буду об очарованиях и ужасах, всегда сопровождающих смену почвы человеко-растением, о крутых чужих лестницах и горьком чужом хлебе, но и об аленьких цветочках прельстительных, из чужих садов.

О них - как-нибудь в следующий раз.

Сейчас я о другом.

Бродяга Байкал переехал,
Навстречу родимая мать.
О, здравствуй, о здравствуй родная!
Здоров ли отец, хочу знать?

И эпический хрестоматийный ответ:

- Отец твой давно уж в могиле,
Давно под землею лежит.
А брат твой давно уж в Сибири,
Давно кандалами звенит.

Жду - того, куда никогда не приду.

Если когда-нибудь и вернусь - все уже будет не то.

Все вокруг изменилось до полного неузнавания.

И близкие ушли, и далекие.

Дом, Ангара, Иркутск, Байкал, да и багульник, и рыбацкая лодка, и омулевая бочка - все стало другим.

Глянешь окрест - а там инакость.

Чужедальность.


Никуда нельзя вернуться.


Отец мой давно уж в могиле.

Да и мать моя давно под землею лежит. 

Некому выйти ко мне на берег, встретить.


А брат мой давно уж не в Сибири.

Америка, Америка,  мы с тобой - два берега.


Брату Ивану.

Бостон, Массачусетс, США.

И снова, как в первый раз
(Пройдут часы и недели)
Мама спросит о нас.
Ей скажут: они улетели.

Я бы постлала пух,
Ноги сбила о путь
По небесной равнине.

Помнишь, качелей взмах,
Переполох впотьмах,
Майских жуков ловили.

Лети пушинка, спеши
Вдоль Золотого Рога.
В Калифорнийской глуши
Спит Катенька-недотрога.

Вслед поглядит Атлант,
Пот утирая рабочий.
Все ж, пригодился талант,
И даже очень.

Раковин чутко ухо,
Нереидово эхо
И сына двухлетнего смех.

Там, за данностью взмаха
Нет ни ада, ни праха,
А тысячи разных вех!

Жизнь называлась Русь:
Елка, и вальс, и рок.
Не разомкнули рук,
Но улетели врозь.

Спешиться бы, решиться,
По завитку цунами,
По островку пушицы –
В окно открытое, к маме!

Да ветров парашют
Не для того пошит.

Но через сто веков
За кромкою облаков
Встретятся, без оков,
Две родные пушинки!



Эпилог.


Любое полноценное литературное произведение, как нас убеждают, должно заканчиваться либо свадьбой, либо смертью героя (героини).

Или возвращением их на родину.

В отчий дом, ожидающий блудного сына.

На покинутую Итаку, где прядет свою пряжу и отбивается от женихов Пенелопа.

В Сорренто, к первой любви.

В Шербургский магазин зонтиков.

В штат Канзас, на родительское ранчо, откуда Элли с собачкой Тотошкой однажды унес ураган.

В страну Ксенэду, где Гильгамеша ждет, рыдая, друг-зверь Энкиду.


В сожженную Помпею.

В исчезнувшую Атлантиду.

На дно Бел-озера, в затонувший Китеж-град.


Или, в моем случае, на Байкальские сакральные берега.


Я не умерла, под венец не собираюсь, на родину не вернулась.

Да и хотела б я, положа руку на сердце, прожить всю жизнь в богоспасаемом Иркутске?

Это похоже на классическую дилемму Казановы. На склоне его лет один приятель спросил его, что бы он предпочел - иметь пожизненнно одну идеальную супругу или колесить налегке по прекрасной Европе, городам и странам, и всюду соблазнять все новых женщин.

Лучших женщин, первых красавиц, умниц, обольстительниц, счастья устроительниц, жизни повелительниц.

Казанова ответил ему:

- А ты б что предпочел?

И тот, примерный, верный муж, добродетельный отец, сознался, что вариант Б его прельщает больше.


Я изменяла тебе, Байкал, со ста любовниками (см. "Сто лимериков").

С Венецией и Флоренцией, Сен-Поль де Вансом и Живерни, Севильей и Гранадой, с финской Сариселке и болгарским Несебром, с моцартовским Зальцбургом, с Дельфами и Делфтом, с заполярным Мурманском, кимерийским Коктебелем, не говоря уже о Петербурге и Москве, как без них.

Развратница!

Странная ты странница.

Недописанная ты страница.

...Раненая отроковица.


Город со своим лицом и голосом. Со своими горестями. Но и со своей гордостью, рифмующейся с городом и голосом.

Иркутск вздыхает, кто ж его хает.

Кто пьет Байкал? Всяк его алкал.

Сверкай, Ангара, Ниагара добра.


Поёт поэма, тоскует тема.

Сияют они и сверкают, и смотрят в глаза, не мигая,

Всей магией располагая.


Но тень темы:

Провиденциальная провинциальность.

Роковая отдаленность от мировых (замороченных мороком, но не меркнущих во мраке) столиц.
 
От актуальной (анальной, но не маргинальной) культуры.

От черно-желто-белой (дебелой, но смелой) цивилизации.


Не номинальной - феноменальной.


Периферия! Все пери и феерии остались за твоими пределами.


Он был депутатом районного совета, а район был большим, как Франция.

Отсюда хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь.

Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто. Что-то холодать стало.

Ты думал сугроб, ан нет, это гроб.

Твой, и не вой.


Особый дух, воздух, дыхание окраины.

Пусть и бескрайней.


Тяжкий вздох ее и выдох.

Где вход, там и выход.

Но вход - рубль, а выход - два.


Периферию ни с чем не спутаешь.

Не перебиваемую ничем.

Не пробиваемую.

Ни местными талантами.

Ни культ-десантами, в пользу бедных-интеллигентных.

Ни библиотеками - души аптеками.

Ни концертами с их МоцАртами.

Ни пред-а-порте, ни поп-артами.


Ар-нуво - каково!

Ар-деко - далеко.


Ни Бахами, ни Феербахами,

Ни Гегелями, ни Шлегелями,

Ни тотальным смартом, ни витальным Сартром.

Ни Дерридой, последнею звездой.

(А в целом, этот Деррида, такая, братцы, хренота...)


Все - за чертой.


Ни русским матом,

Ни распадом атома.


Ни, наконец, триумфально освоившим медвежий угол Гуглом.

Успешно глухомань-тьмутаракань монетизировавшим.

С боевыми тубами Ютуба, телегами Телеграмма, ракетами анкет, пехотой подписоты, ее боеголовками - над больными головками. 


Не хватает нам, провинциалам, пустяков-ништяков:

клубка клубов,

хвоста хвастунов,

фриков во фраках,

блогерастов в штанах раструбом,

рока тяжелого рока,

рэпа до смертного хрипа,

драконьего храпа.


В сущности, клонов клоунов.


Мадонны, но не святой.

Лены Лениной, но без Ленина.

Литвиновой (не жены Литвинова).

Какой-то с микрофоном Анкары (а муж ее - с Ангары).


Геев-гениев.

Ста тридцати шести гендеров.

Цыпочек на цыпочках.

Эскортниц на корточках.

Веселых висельников в парижских выселках.

Обезьян без изъяна.

Солистов без фиговых листов.

Соложников, судьбы заложников.

О, скотоложников!


На что они, сто раз заштопаны?

Кому сдались они, с мордами лисьими?

Кураж ли, гей-марьяж, имаж ли, эпотаж - все блажь.


Не нужны они,

Но нежны они.

И так беззащитно обнажены.


Из роз и жасминов трусы.

Отбелены анусы.


И пусть не столь и важны,

Но все ж они - скважины,

Сквозь которые звезды видны.


Оставьте вежливость, внесите свежесть!

Ну, еще бы нам, поганцы, во дворах, не только в глянце:

Ваших шинелей от Шанель, моветона от Луи Вюиттона и прочего г..на от дочери кабана - Дольче Габбана.


И у Венеры сдали нервы.

И все Миневры нынче - стервы.


Любовь мигрирует в лябоффь.

Прозрения - чесотка лбов.


Амур вещает нам гламур.

Ржет Купидон: купи ей дом!


И сумочку эрмес

Ждет в бутике Гермес.


Жить не по лжи! -

Жужжит LG.


Ан нет - так и скажи.


Ну и живи себе во ржи,

Ржавей в тиши.


Пропадая пропадом

В васильках, над пропастью.

В своем Урюпинске, Усть-Пердищинке, Суходрищенске, Через-забор-ногу-задерищенске, в деревне Гадюкино, где идут дожди.


- Автор, ты бы помолчала,

Пожевала бы мочало.

- Закидают тапками?

Не раздавят танками.


Байкал прекрасен.

Сакрален в своем божеско-имперском величии.

Сказочно богат.

Лестный блеск.

Роковая роскошь.

Мистически избран.

Для выживания плохо приспособлен.

Для поиска предназначения и следования таковому - не вполне и не всякому предназначен.

Для любови мало оборудован.

Может было б очень хорошо -
Проживать в поселке Лиственичном,
Умываться мылом земляничным
И носить малиновый платок?

Малина с земляникой, увы, не подсластят участи обреченного на обочину.

И лиственницам не справиться с упорным, безрассудным, неподсудным, заклятым сердцем человеческим. Вековым лиственницам, из которых сложены старинные иркутские дома (и на которых, как мы помним, держится Венеция).

Строения-то выстоят, а настроения твои не вытерпят.

Взбунтуются.

Перережут они тебе горло.

Горе.

Зеркальными осколками отражений в венецианских медленных, мертвенных протоках.

Лилипутских. В сравнении с потоками сибирскими: Енисей при впадении Ангары - шириной в семь километров.

Прозрачнейшая вода чистейшей правды.

Мороз смертельной температуры.

Воздух неземной, исполненный музыкой небесных сфер.

Край, задвинутый Господом в дальний ящик и покуда оставленный там. Сберегаемый впрок, для особого случая.

В предчувствии великой оказии - великой казни. Которая, кстати, скоро наступит.

Ради всемирной миссии, которая, несомненно, еще впереди.

Во славу безусловной любви.


Кому угоден патриотический манифест - см. текст "Военкоры".

Политические декларации предпочитаете - см. "Жженый".

Ни тебе и философского постулата - см. "Ледяной кубик".

Славное слово "постулат": тут тебе и пост с лайками и подпиской, и стул - для удобства, и булат - обороняться от врагов. И латте на вынос.

Завидую романистам, чьи творческие усилия увенчались этической (эпической!) заповедью, воспитывающей читателя в надлежащем духе.

Респект и уважуха тебе, поборник вечных истин!

Докучай, докучай нам моралью строгой, слегка за шалости браня.

ГлубОко совесть бороня.

Пади, безверия броня!


А мне не дано.


Я не о нравственности.

Я о том, что желание выше его исполнения.

Что чувство сильнее разума.

Что глупец мудрее мудреца.

Что тянет нас, в сущности, не в конкретные географические координаты, а в некое прекрасное далёко, которого нет на карте.

И возвратиться мы хотим, в итоге, в Эдемский сад, из которого были некогда изгнаны.




*            *          *


Прощание с жизнью.

В сущности, это прощание и есть жизнь.

С первой ее минуты.

Только родились, увидели свет, вдохнули воздуха земного и сразу плачем, безутешно, навзрыд - прощаемся.

Да, отсюда все эти плачи детей, надрывные, бесконечные, невыносимые, хоть уши зажимай.

Умираем. Изо дня в день, из года в год, из мгновения в мгновение.


Жизнь, жизенька, жизня, жестянка, жись, житуха.


Такова она, селявуха.

Стерва-старуха, дать бы в ухо.


Злая тетка.

Фрекен Бок.

Нянька с плеткой.

Вилы в бок.


Уродливая.

Юродивая.


Домомучительница.

Отравительница.

Желтобилетница.

Дева-воительница.


Она прекрасна!

Наша спасительница,

Небожительница,

Месяц ясный.


Принцесса Ласточка,

Родная, лапушка.

Горящая свечка,

Златое сердечко.

Росная ладанка.

Радость-радуга.


Упырь, людоедка,

Избранников метка,

На птенчиков сетка,

Медяшка-монетка.


В саду ль, где весна,

В аду ли, без сна.

Бездна - без дна.


Непостижима.

Но и неопровержима.


И все, что есть у нас - лишь она.



*          *           *


Жизнь опасна,

Ибо от нее умирают.

Всегда.

Навсегда.


И все же, все же... Что это было?


В богоспасаемом Иркутске,
Как самовар, снега кипели.
Я упражнялась там в искусстве
Висеть на ниточке капели.

(Не окропили из купели
И ладаном не окурили,
Зато ребенком искупали,
В люби-не забывай-Байкале.)

А где-нибудь на пляс-Пигали
Была бы льдинкою в бокале,
Принцессой в золотом Каире
Или монахиней в Даккаре.

Мы все, еще не кончив в школе,
Иными странами болели:
А ну, очнешься после кори
Вилиссой в голубом Брюсселе.

Мы все тогда любовь крутили,
Как шелк из рукава мотали,
В квартале самые крутые,
До облака сальто-мортале.

Не удержавшись, в снег летели
С прозрачной нашей карусели.
Провинциальные подружки,
Вы все запросите поблажки.

Вам всем наскучило бояться
С глазами злыми и сухими
В итоге не свети баланса
Между любовью и стихами.

А я, разбившись всех больнее,
Назавтра стану повольнее.
Мои вилиссы и Брюссели
Глядишь, уже и обрусели.

Я обжилась на тонкой нитке,
На мною выдуманной нотке,
И на шестого класса фотке
Маячу возле самой фортки.

Все ирисы в весенней чумке,
Жарки, как сто китайцев, жарки.
О, ваши шустрые дочурки
Уж не пригубят этой чарки.

На Ангаре или на Ниле,
Всегда людской тревожу улей.
Но что бы про меня не пели,
Какие бы не лили пули,

Вы вспомните, что походила
На обгорающую спичку,
И что у Бога проходила,
Наверно, по другому списку.


Эй, баргузин, пошевеливай вал!

Усть-Илим, путь мой звездами устели!

Подай Бог, Бодайбо!




Ольга Мартова. 2026 г.