парадокс Рубинштейна 9

АБСОЛЮТНО ГЛУПЫЙ ДЕНЬ 6 АПРЕЛЯ

    Апрель для него всегда был сложным месяцем. Почти каждый год именно в апреле на него наваливалось всё жизненное несоответствие.
    Казалось бы – апрель, пробуждение природы, торжество весны, любви и так далее. Наверно, так оно и было. Только он почему-то всего этого как бы и не замечал.
    А замечалась усталость после зимы, растёкшиеся дороги, замечались нерадостные перспективы ближайшей трудовой деятельности на огороде, на вечной стройке да перестройке дома. И чем дальше проходили годы и рос собственный физиологический возраст, тем эти дела казались всё грандиознее, труднее, насущнее и выматывающее. С этим частным имением что ни сезон, то перестройка того или иного куска жизненного пространства. И так до тех пор, пока не отнесут его, частного собственника, вперёд ногами за Горгаз, как говорили в его деревне.

    Возвращался он утром домой от одной любимой женщины. Она, значит, его окончательно попросила не появляться больше ей на глаза в то самое утро чертовски глупого дня шестого апреля.
    – Чем же я тебя прогневал, барыня? – спрашивает он невпопад любимую женщину. Когда она его… того… попросила, вежливо скажем.
    Хотя он и так знал, чем. Можно было бы и не спрашивать. Но глупо было не задать этот глупый вопрос утром такого глупого дня.
    – Ты, Лёва, и сам знаешь, чем, – отвечала барыня. – Эта твоя Большая Светлая любовь вот уже где стоит. Дама показала, где. – Не мешки ворочать, – закончила она свою сентенцию.
    Ну да, очередная мелкопоместная дворянка в ожидании крепостного. А из него крепостного никогда не выйдет. Под каблук он никогда не ложился и не ляжет. Только не все это понимают сразу. Для такого понимания надо немного потянуть волынку. До одного глупого утра. Ну, не так, чтобы глупого.  А, так скажем, отрезвляющего.

    Глупейшим образом, задумавшись о том, о сём, он твёрдо так направляет велосипед на разбитую о дорожный асфальт бутылку. Ну, не заметил, прощёлкал варежкой, как говорят простые люди.
    Передняя камера и сдулась. Покрышка тоже измочалилась по случаю.
    Надо менять. А денег особо и нет.
    Работа тут у него на днях кончилась. Контора обанкротилась ввиду отсутствия дров в лесу. Крупный деревообрабатывающий комбинат закрыл производство.
    Нет, лесу-то кругом полно. Не выкосишь и за жизнь человеческую. Природа она всегда сильнее человека, нарастает всегда больше, чем этот чел может вырубить.
    Только вот чтоб вывезти из леса вырубленное, нужны дороги, по которым лесовозы ездят. Вдоль лесных дорог, построенных ещё при советской власти, массив подчистили под ноль, вывезли и обработали.
    А вот кто дальше дороги будет прокладывать, вбухивать немалые деньги в лесную инфраструктуру, неизвестно. Советская власть кончилась. Частные лесные хозяева вкладываться не разбежались, дорогое удовольствие. Государство тоже приуныло в этом плане, нет уж тех программ освоения лесных просторов, что в былые времена вершились. Других забот у державы немеряно.
    В общем, дрова кончились вместе с государственным подходом к снаряду. Всех уволили. И его тоже.
    Глупо как-то. Но не всем же быть семи пядей во лбу, размышлял он по дороге от барыни.
    Да не шибко он огорчился. Его ждал огородно-ремонтно-строительный сезон. Им он и займётся в ближайшие весну и лето. А там видно будет. Устроится в какую-нибудь богадельню лампочки вкручивать за минималку. От зарабатывания длинного рубля он уже порядочно устал, к производству особой тяги нету. Ближе к осени буду думать, решил он. А пока деньги есть, надо своими делами заняться.
    Вот с такими оптимистическими мыслями он и наехал на склянки.
    Деньги-то пока есть. Он мужик бережливый. Только на камеру с покрышкой тратится в таких условиях еврейская жаба, видно, не даст. Это было его следующей благой мыслью.
    Да и ладно. Велосипедов у него четыре, ещё столько же неисправных. С какого-нибудь снимет.

    Доведя травмированный байк за рога и поставив у калитки, хотел было её отпереть. Да вот незадача – не ту связку ключей взял вчера в квартире бывшей жены Анны Васильевны. Перепутал. Связку рабочих ключей с давешней службы по ошибке положил в карман. Нужного ключа от замка в ней не было.
    А тут ещё этот многострадальный велик, поставленный на подножку, соскользнул с влажного камешка и шарахнулся наземь. В эту самую жидкую грязищу.
    Да ладно в грязищу. Авторский багажник из пластика, шедевр самодеятельного творчества, разлетелся в мелкий дрызг. 
    Посмотрел он на общую проруху и сорвалась лавина его нордического  душевного спокойствия и даосистского терпения.
    – Втригосподабогадушурассвисторвотнаябуесвистопрогрёбина!!! – самому себе удивляясь, произнёс он. И грязно выругался.
   
    Вот не глупейшая ли ситуация?

    Дальше было ещё веселее. Ну не возвращаться же за нужной связкой за четыре километра. От избы-то ключ он найдёт в потайном месте, висит там на всякий случай. А вот от калитки… Он что, не сумеет к себе за забор пролезть без какого-то драного ключа от калитки?
    Он, как бывало в детстве, залез на соседнюю с забором берёзу. Соседа Полужабина, слава Богу, дома не было. Был бы дома – непременно вышел бы да смачно подколол его казарменным словцом за такие трюки не по возрасту.
    С длинного сука, простирающегося прямо на его территорию, он аккуратно шагнул одной ногой на асбестоцементный столб забора. Выдерживая равновесие, как канатоходец, выбрал положение для приземления за забор. И приземлился бы успешно, если бы не зацепился штаниной за крючок сетки-рабицы, натянутой между столбов и представлявшей непосредственно заборную загородь.
    В итоге он плюхнулся прямо на непросохшую апрельскую пустую грядку. Плашмя. Невысоко, но красиво. Хорошо, однако, было то, что Егорка Полужабин не видит.

    Продолжив многоцветную непарламентскую фразу новыми вербальными красками, он выбрался из огородной грязищи. Весь в мокром суглинке и перегнивающем содержимом компостной ямы, которым с осени щедро сдобрил эту плантацию.
    Что тут скажешь? Прекрасное начало дня.

    Днём, лёжа на диване, слушал аудиокнигу одного, в общем-то, талантливого советского писателя. По Станиславскому – не верил.
    Там один продвинутый советский инженер в спокойные и стабильные семидесятые годы, имел буквально всё по тем общественным стандартам – любимую работу за 220 руб/месяц, трёхкомнатную квартиру, красивую любящую жену, не менее красивую любовницу, родственные связи на самых верхах, друзей-товарищей, преферанс с биллиардом, прогулки на яхтах и много чего ещё. Имел и жутко страдал непонятно от чего, даже, типа, болел эндогенной депрессией, прости, Господи. Ну, типа, невыносимо ему было в большом сибирском городе, а в таёжных хвойных пампасах наступала ремиссия, вплоть до выздоровления.
    Сцена разговора с женой в три часа ночи, где мусолились надуманные проблемы и страхи, у него, слушателя, вызывала особое неверие. Курящая жена при некурящем муже смолила прямо в спальне десятую сигарету, а инженер, жертва эндогенной депрессии и пациент какого-то крутого психиатра, лежал, не мог уснуть и против этого курева не возражал ни слова. Как в такой накуренной спальне можно было находиться и ещё спокойно уснуть? Не удивительно, что чел наворотил себе такие психологические проблемы. Удивительно, как с такими проблемами герой вообще это всё добро и стабильное своё положение нажил, размазывая сопли по всяким мелочам – кто что сказал, кто на кого не так посмотрел, всякие лишние сантименты с отцовством, происхождением, неуместными тайнами едритского двора, чистоплюйскими нежизненными интригами.
    Он хмыкнул, выключил повествование, сказал ещё раз – не верю. Писать о надуманных бедах вымышленных персонажей – не мешки ворочать, подытожил он напоследок строгую свою рецензию.

    А ближе к вечеру приходит СМС из банка. Пришли какие-то деньги. Он подумал так  – с бывшей работы, хозяева потихоньку рассчитываются с персоналом. Только почему на карту? Обычно это происходило тупо чёрным налом, так как львиную долю зарплаты он и его бывшие коллеги получали именно по-чёрному, в конвертах. Интересно…
    Зашёл в банковское приложение – эх, матушки!!! Пол-лимона зарядил кто-то на его карту. Видимо, по ошибке. Отправитель – некто Игорь Аркадьевич Л. Кто такой?
    Потом приходит записка по, прости Господи, мессенджеру. От его однокурсника по политеху, известного ныне то ли рэпера, то ли хип-хопера, чёрт их разберёт, Кеши Кстовского. В миру Игорь Аркадьевич Лойтан.
    С чего бы Кеша Кстовский ему навалил бабок на полмиллиона? Наверно, ошибся.

    А дело было удивительное. И в то же время глупое до абсурда.

    Последний раз его с Кешей судьба столкнула не так давно, года три назад. Он тогда с квартетом его друга Лёши Басова посетил один музыкальный фестиваль на природе. То ли “Рок над Волгой”, то ли “Блюз на Волге” называлось сборище, точно не помнил.
    Лёша Басов собрал тогда коллектив с целью аккомпанемента его самодеятельным весьма неуклюжим песням. Ему Лёша специально приобрёл Корг, для тех, кто знает, что это такое*.


 
*здесь: многофункциональный электронный клавишный музыкальный инструмент от японской компании KORG



    И вот с Коргом, двумя гитарами и девицей на подпевках они и двинули покорять волжских рокеров. Не опозорились, но и не взошли звездой, как пел когда-то Цой. Средненько так слабали.
    Но самый цимес на таких мероприятиях вершится после официальных выступлений. Дивным летним вечером, по живописному волжскому бережку разбрелись то ли рокеры, то ли блюзмены по тёплым компаниям, с костерками, нехитрой снедью да водкой. Культурно и неформально общаться.
    Вот тут-то и примкнул к ансамблю Алексея Басова этот Кеша Кстовский. Он тогда ещё играл нормальную музыку – то ли рок, то ли блюз, то ли бардовскую песню. Рэпером, или там, хип-хопером, Кеша стал уже позже.
    И вот, опосля третьего стакана, повелитель Корга под переходящую из рук в руки гитару у костра исполнил абсолютно глупую разнузданную шнягу. Одну из первых своих подростковых песенок, которую горланил в пацанских компаниях ещё в школьном возрасте. Этакую пародию на тогдашние дворовые хиты.

    И что там басовские нескладные конкурсные балладки? Именно эта дурь молодецкая и вызвала бурные аплодисменты у пьяных рокеров да блюзменов. Кеша Кстовский вообще впал в транс и не смог ни слова вымолвить от восторга. Так и получилось, что эта глупая песенка стала хитом всего фестиваля.
    Потом его таскали по другим пьяным компаниям и он раз пятнадцать исполнил на бис свой нежданный шедевр. Слова там были примерно такие:
– А я пришёл, а ты ушла
В тот вечер ты мне не дала
Вот я поеду в Арзамас
Там мне любая баба даст…

и так далее в этом духе. Ну, отстой полный, честное слово. Даже стыдно вспомнить.


Далее автор приводит диалог однокурсников  по, прости Господи, мессенджеру.

    – Игорёк, ты что, старый дурак, мне таких деньжищ зарядил? В уме ли?

    – Ой вэй, Лёва, я таки хочу этот хит у тебя купить, сам знаешь какой. Вот тебе аванс, если мало, напиши сколько, старый дурак забашляет как скажешь. Я из этой вещи такой пэрсик сделаю. Чм-м-м-ок! Обработаю, подшлифую, аранжирую. Ты это не любишь, а мене надо. По рукам?

     – Аркадьич, ты, наверное, не похмелился с утра, бредятину несёшь.

    – Лёва, азохэнвэй, я серьёзно. Тебе жалко своего шлягера? Таки ты ж его не продвинешь никуда, а я мэн крутой, вот увидишь, скоро из каждого утюга будет петь, я тебе клянусь.

    – Игорёк, да забирай эту бодягу даром. Только деньги я не верну. Надо колесо у велосипеда починять. И фундамент штукатурить. И баню поддомкратить. И много ещё чего. Ты, вопщем, типа, от вашего стола нашему столу. А хит забирай бесплатно.
    Да, и чтоб моего честного имени в связи с этим… не упоминалось. Никакого моего авторства не должно быть.

    – Рубен, я ж тебя умоляю! Оп чём речь? Да я в тебе не сомневался. Как художник художника ты ж мене понимаешь. Считай это бабло профсоюзной помощью от нашего цеха. Спасибо, Лёва!

    – А ты что, её наизусть помнишь? Слова-гармонию тебе выслать?

    – Что ты, Лёва? Тебя ж на телефоны тогда снимало человек двадцать. Гриня, звукорежиссёр мой, тоже снимал. Не делай меня тупым, Лёва, все ноты уже, считай, вырублены в камне. Шолом, Лейбер! Обращайся, если чё

    Перед скромным холостяцким ужином он наблюдал ещё одну весёлую картинку:

    Скрипя всем, чем можно, с трудом продвигался по его улице старый ЗИЛ с прицепом, гружёный какой-то извёсткой. Продвигался неуверенно и почти вслепую по залитой грязью ухабистой весенней дороге. Водитель был, видимо, не местный и не знал, что напротив дома Егорки Полужабина каждую весну имеет место быть громадная вымоина, глубокая и вязкая для всего, что движется.
    Вот неместный водила и пал жертвой этой грязевой вымоины. Сам ЗИЛ благополучно вылавировал по самому её краю, но прицеп, полный этой белой химии, соскользнул прямо в бездну этой грязищи. Прицеп был тяжёлым, а сам ЗИЛ, видимо, недогруженным по причине его ветхости.
    В итоге прицеп кувырдается посреди лужи и почти вся извёстка или чего там было, вываливаются наземь. Причём половина вывалившейся кучи чудесно так залетает соседу прямо в огород, вынеся подгнивший пролёт.
    Сам ЗИЛ встал на дыбы и на бок, потому как сцепка была жёсткая. И прицеп в данном случае управлял ЗИЛом, как хвост управляет, бывает, собакой.

    – Раскисляй теперь, Егорка, плантацию. Совершенно бесплатно, – почти вслух произносит он. Слабая тень злорадства промелькнула было в нём, помня сложный полужабинский характер. Но тут же была прогнана прочь, ибо он-то человек мягкий и покладистый, особенно с интересными соседями типа Егорки.

    О! До него вдруг дошёл смысл услышанного в аудиокниге про инженера. Он, лирический герой страдал из-за жёсткой сцепки… жёсткой сплотки… Они там плоты гоняли по малым рекам, эти книжные инженеры.
    Да, инженера до смерти тяготила эта самая сцепка… сплотка со всем, что он имел в этом сибирском городе, в этом обществе, в его сопряжённом положении то ли ведущего, то ли ведомого. Невыносимо ему там, вплоть до эндогенной депрессии зависеть от вассального положения с одной стороны, положения самурая по отношению к своим ёрикам и досинам с другой. Стоит в зюзю напиться да попасть в пьяную драку, как эта жёсткая сцепка завалит его в жизненную канаву, а ведущих поставит в грязи раком, прости, Господи.

    У него же, свободного человека в свободной стране, никаких жёстких сцепок не ощущалось. Никому особо не обязан, он чувствовал себя вольным художником на вольных хлебах. 
    Сверзился в огородную грязищу, прошёлся лёгким матерком по судьбине – и ничего. Продал дурацкий песняк, что почти полвека пребывал в благом забвении – и ладушки. Никаких сцепок, никаких скреп и обязательств. Никаких эндогенных и внешних депрессий. Не красота ли?

     Так он думал до самой ночи.
   
    Что за день? Ну, глупость же несусветная, решил ближе ко сну Рубинштейн.