Капкан

То, что Николай не любит ученых, я слышал не раз. Тех, кто «делом занимается»: производством, красивые дома строит – уважал. Вот философов, историков там, «искусствоведов» считал друзьями лоботрясов. Ученых же, которые постоянно приезжали к ним в заказник, а потом учили, как вести хозяйство, считал абсолютными бездельниками. Он даже определил для себя три категории этих посетителей.

       Первые, по его мнению, были не плохими охотниками и следопытами, но побывав в заказнике в командировке,  больше заботились о том, чтобы при отъезде набить свои рюкзаки пушниной. Их можно было бы понять, если бы эти «ученые» не пытались после этого наставлять егерей, как заботится о поголовье зверья. Вторые были вроде того доцента, что квартировал как-то в зимовье у Николая. Эти относились к егерям, как к своим лаборантам – вроде прислуги: обеспечь, принеси, снабди. В «учености» их Николай сомневался, как и в охотничьих способностях.

       Третьи – это молодые еще ребята. Со временем, они, наверное, переходили во вторую, затем и в первую стадию? А пока усердно пытались познать что-то в тайге. Одному егерю -- знакомому Николая навязали в напарники девчушку-аспиранта. Отбивался немолодой уже мужик: что буду с девчонкой в лесу делать? Объявили «наставником молодежи» и заставили. Благо было лето, и она собирала свои материалы для какой-то научной работы не по зверью, а по таежным растениям. Проведший всю жизнь в лесу старый егерь не знал, что кроме привычной, бывает пихта белая, что ель бывает не только сибирской, но и черной и даже сизой, а береза бумажной, а лиственница американской. Много лет любовался он пушистыми чистыми, как снег, цветками, что покрывали болотянки коротким сибирским летом, а только сейчас узнал, что и называются они, оказывается, пушицами.

       Дивчина оказалась самостоятельной: и ружьем владела, могла сделать и установить жерлицу, не говоря уже об умении заготовить дрова и обед сварганить. Оказывается, выросла в тайге на кордоне с отцом-лесником. Поэтому со спокойным сердцем оставил егерь ее одну в своей избушке, а сам перешел в другую километрах в пяти. Сюда присылали  к нему из охотобщества охотников для обязательной отработки определенного времени по заготовке кормов для зверья на зиму, организации кормушек, солончаков.

       Кот-то трудился всерьез, а большинство приходило  время убить, по тайге пошататься, да водочки на вольном воздухе попить. Такими и были очередные «вольношатающиеся» -- отец с сыном. Днем продрыхли в тенечке, а вечером ужин приготовили из принесенных запасов, водки достали, ну, конечно, и хозяина пригласили. Как водится, затеялся душевный разговор. Тут егерь и рассказал о своей подопечной, что осталась в его избушке. После выпитого у молодого взыгралось ретивое – прихватил спиртное и поспешил на встречу приключениям.

      И на приключение он точно, что называется, нарвался. Что сын не явился назад ни ночью, ни утром, отец посчитал молодым запалом хлопца с дивчиной. Но пора было возвращаться в поселок, и отец направился к аспирантке. Сынок его, оказывается, ушел в поселок той же ночью. Дома он застал сына с огромным фингалом под глазом. На все расспросы отнекивался и только после очередного застолья раскололся. 

      Пришел, как считал положено, с бутылочкой, а когда аспирантка от выпивки отказалась, пошел в атаку: чего, мол, ломаешься – одни в тайге. В результате получил в глаз прикладом ружья, а в себя пришел, когда увидел дуло у своего причинного места. Хорошо лето – каждый кустик ночевать пустит. Проспался – и в поселок, километров пятнадцать. Рассказ закончил: «Горяча девка!»

       К другому егерю, другу Николая Ивану приставили как-то подопечного – молодого аспиранта Генку. Парень оказался крепким, старательным. Всюду за Иваном ходил, птицу добывать, белку, зайца. Особенно интересовался соболем: где обитает, чем питается, как добывает пищу, как от врагов укрывается. У добытого зверья желудки потрошил, у птицы – зобы. Изучал рацион, и по ночам под лампой, согнувшись над столом, что-то все записывал в толстую тетрадь.

       Охотник, правда, был никакой по причине крайней близорукости – без очков на расстоянии вытянутой руки ничего не видел. Но охотничий ритуал старался блюсти. Как-то Иван заглянул в рюкзак, с которым Генка всегда отправлялся в тайгу. Спички, зажигалка, сухой спирт, тормозок с салом, термос, плитка шоколада и фляжка с коньяком. Это больше для форса, нежели для дела, решил Иван, -- аспирант не пил. Была там и аптечка, в которой, похвастался Генка, таблетки с кофеином. Говорил, могут выручить, если совсем усталость одолеет. Особенно удивила Ивана невиданная им прежде вещь. Что-то вроде небольшой алюминиевой печки. Поджигаешь таблетку сухого спирта на небольшом поддоне под алюминиевым стаканом – для кипячения пол-литра чая, причем прямо так с печкой и идешь, в руках ее держа.

       С первых дней пребывания в тайге аспирант часто расспрашивал о горностае, увидеть этого зверька, даже его следов не удавалось. И вот, наконец, когда практика аспиранта подходила к концу, на свежевыпавшем снегу Иван увидел след молодого горностая. Генка загорелся и отправился вместе с егерем ставить капкан на лесного красавца. Ему сразу запомнилось место, у кривой березы. К ее стволу Иван и приставил шалашик из сгнивших поленьев, собранных тут же. В него засунул шкуру освежеванного зайца, потрошка рябчика. Затем аккуратно установил капкан. Капкан был еще дедовский, чуткий, дед говорил: «Муха сядет – сработает!»

       Через два дня пошли проверить ловушку. Генка, хоть и слеповат, первым заметил кривую березу. Однако охотников ждало разочарование. Хотя вокруг шалашика было много следов горностая, но в капкане была только ножка сойки, да разбросанные вокруг перья. Видать, воровка позарилась на потрошка, да сама попалась в ловушку. Горностаю оставалось только полакомиться птичкой и привадой. Вновь снарядив капкан, охотники отправились восвояси.

       На следующий день начали собираться домой – заканчивалась практика аспиранта. Иван пошел собирать капканы, что когда-то выставил на соболя, ловушку у кривой березы планировал забрать на следующий день перед самым отъездом в поселок. Аспирант же не усидел в зимовье, надел лыжи, взял свой рюкзак и отправился по уже знакомому маршруту, надеясь, наконец, добыть горностая.

       Уже рассвело, шел одиннадцатый час дня, солнце было где-то за непроницаемыми тучами, очевидно, находилось «в зените». В зените в декабре -- это где-то внизу, «под землей», за линией горизонта. Солнце на крайнем севере зимой почти не выходит на небо, лучи его лишь отражаются от небесного свода. Это и есть день.

       Капкан стоял на месте, вокруг было чисто. Ни один зверь не то что не попался в его зверское орудие лова, но даже и не подошел близко. В спешке Генка не сменил и вышел в тундру в домашних очках, а они были легкие, держались на носу плохо, скользили постоянно вниз. «Правда ли капкан такой ловкий: муха сядет – сработает?» Едва эта мысль посетила его голову, как оправа очков вновь скользнула вниз по носу, Генка не успел ее поправить… очки слетели и упали ровно на пятачок капкана… Ловушка сработала быстро, хватко и четко -- челюсти с металлическим лязгом щелкнули, во все стороны полетели брызги стекла…

       В первое мгновение же вместо окружающего пространства появился белый туман, белая взвесь. И тишина в тайге вдруг стала какая-то неземная, словно вымерло все рядом. Ни ветерка, ни куропачьего треска, ни клекота канюка тебе сверху… ничего нет. Солнца нет, ориентиров нет, даже ветра нет, чтобы запомнить хоть примерное направление. Генка повернулся, как считал, спиной к березе и направился в тайгу. Он шел словно в какой-то пустоте, словно и не шел вовсе, а двигал ногами на одном месте. Через час, пробираясь через кусты и буреломы, Генка понял, что идет не к зимовью, а неизвестно куда. Вокруг начинает очень уверенно смеркаться. День уходил. Снег меркнул, темнел, вначале стал отдавать легкой синевой, потом начал сереть… небо и снег полностью исчезли. На тайгу опустилась ночь. Где-то за тяжелыми тучами явно вышла луна.

       Генка сел на какой-то упавший ствол, достал фляжку и сделал насколько глотков коньяка. Коньяк неожиданно освежил голову: если так сидеть и ждать неизвестно кого, можно умом тронуться… надо идти. На минуту за тяжелыми тучами взошла луна. И под ее светом Генка вдруг увидел абрис пригорка с высоким гребнем кедрача. Ему показалась знакомой эта картина. За пригорком лежал ручей, именно его он проходил не раз, возвращаясь к кривой березе.

       На этот раз Генка шел увереннее, стараясь не терять направление. Пригорок закончился неожиданно, когда, не заметив склона, Генка свалился вниз. Он лежал несколько минут. Понял: руки-ноги целы, даже лыжи не поломал. Но под ним под слоем снега был лед, а значит ровная дорога по руслу ручья. Генка помнил, что в десяти-пятнадцати километрах должен быть мост, по которому лесовозы вывозят древесину из делянок.

       Он шел, несколько раз без сил падал, поднимался, пил чай и грел руки от своей малой печурки, съел запасы, впервые в жизни выпил фляжку коньяка и вышел. Водители лесовозов, рано утром выехавшие в тайгу, были изумлены, увидев на обочине человека, гревшегося у костра. Генка дошел!

       Когда Николай рассказал мне эту историю, я заметил: «Видишь, какие парни есть среди ученых! С такими можно в тайгу идти!» Николай знал это лучше меня.