Гулёна

Чтобы слиться с Речицей, Озерщине надо переступить Ведрич. Но вряд ли

ей этого хочется. Она сама по себе. Стоит в покое и красоте, охраняемая от

западных   и   северных   ветров   лесами,   с   востока   и   юга   омываемая   водами

Днепра,   Ведрича   и   прибрежных   озер.   Но   с   каждым   годом   Озерщина   все

более городу уподобляется. Появилось уже два микрорайона многоэтажек,

вырастают коттеджи «новых белорусов», а главное, исчез основной атрибут

живой деревни – коровы.

     Раньше рыбаки, проезжая ранним утром по центральной улице Озерщины

в   верховье   Днепра   или   к   Березине,   сталкивались   с   бредущим   на   встречу

многочисленным стадом. Коровы, заскучавшие за ночь по солнышку, свежей

траве и своим товаркам, под матерком пастухов и щелкание кнутов, обходя

машины,   бодро   спешили   к   широкой   пойме   Ведрича.   Если   же   кому-то

приходилось въезжать в Озерщину на закате солнца, то машина неизменно

упиралась в плотный ряд хвостов неторопливо семенивших коров. Неспешно

дожевывая остатки сочной луговой травы, каждая из них несла между ног

огромное, раскачивающиеся, как живой колокол, вымя. Объехать их было

возможным только, когда этот колышущийся рогатый черно-пестрый поток

растекался по прилегающим улочкам. Там утробным голосом они заявляли о

своем возвращении и открывали мокрыми мордами знакомые калитки.

     Однажды один мой нетерпеливый знакомый решил опередить стадо, крутя

рулем в лабиринтах неохотно расступающихся буренок. Но одна из коров

упорно не хотела уступать дорогу. Тогда рассвирепевший водитель в сердцах

нажал   на   клаксон.   От   резкого   звука   пеструха   впала   в   ступор   и…   села   на

капот машины. Немецкий металл не выдержал веса белорусской буренки. К

тому же от неожиданности корова обильно полила зеленью лобовое стекло

автомобиля.

         Сегодня от былого стада осталось пару десяток коров. Однако они по-

прежнему   по   утрам   и   вечерам   чувствуют   себя   главными   на   улице,   чинно

шествуя прямо по осевой дороги к зарастающим травой пастбищам. Здесь

для простор, да и пастухи не очень обращают на них внимание, улегшись

где-нибудь в тенечке под ивовым кустом.

     Коров ныне держат скорее по привычке, иногда по необходимости, когда

в   семье   малые   дети   или   больные,   нуждающиеся   в   молоке.   Моя   соседка

Никитична,   единственная,   кто   держит   в   Унорице   корову.   Дети   выросли   и

больных, слава Богу, в семье нет, а Никитична не может без своей Крали. С

кормами и уборкой хлева, правда, помогают дочь с зятем, которые живут

рядом в Озерщине. За парным молоком и свежей сметаной и творогом от

дачников   отбоя   нет.   Несколько   лет   назад   и   дочка   Никитичны   решила

последовать материнскому примеру – завела корову. Для этого Никитична с

удовольствием отдала телку.

          Хорошая   из   нее   получилась   корова,   и   удойная,   и   чистоплотная,   и

ласковая, да только с недавних пор прицепилась к ней кличка – Гулёна. С

утра на пастбище с аппетитом жует траву, а потом вдруг поднимет голову и с

тоской   смотрит   куда-то   вдаль,   то   в   сторону   соседнего   луга,   то   леса,   то

деревни. А потом исчезает, неимоверным образом скрываясь от пастухов в

кустах и ложбинах.

     В самом деле, Гулёна. Гуляет сама по себе. Окрестный лес, пойма Днепра,

деревенская   улица   –   где   только   ее   не   встретишь.   И   никаких   не   уследить

пастухам.   Может   прийти   во   двор   на   дойку,   а   может   и   нет.   Бегай   тогда

хозяйка, ищи свою корову, мобилизуй детей на поиски. А то ведь перегорит

молоко   в   вымени,   горьким   станет.   Особенно   любила   она   гулять   по

многочисленным улицам Озерщины. Ходила задумчивая. На собак внимания

не   обращала,   детям   позволяла   гладить   себя   по   морде   и   шее,   охотно

принимала   кусочки   хлеба,   благодарно   хлопали   огромные   ресницы   на

блестящих глазах. Ее многие уже узнавали. Звонили хозяйке или приводили

Гулёну домой.

        Пастухи   уделяли   ей   особое   внимание,   хозяева   старались   плотнее

закрывать   хлев,   но   проходило   какое-то   время,   Гулёна   усыпляла   их

бдительность и вновь исчезала.

         Однажды сентябрьским утром, когда мы с женой собирались ехать в

Речицу   на   работу,   подошла   Никитична.   Попросила   подвести   к   дочке   в

Озерщину.  В   который  раз  загуляла  корова,  нужно  помочь в   поисках.  Чем

закончились поиски, не знал, а вечером по привычке выйдя за околицу на

прогулку, услышал в тишине характерный звук подбираемой под корешок

травы.   Стоял   и   соображал,   пока   не   заметил   в   сумерках   темную   массу.

Подошел ближе: Гулёна, видно, чувствуя, что через неделю-другую поставят

в стойло на долгую зиму, прибрела по полю к себе на родину в Унорицу. Вот

и   стоит   в   темноте,   переступает   с   ноги   на   ногу,   фыркает,   щиплет   остатки

пожухшей травы.

     В следующий раз, возвращаясь в Унорицу, метрах в пятидесяти от дороги

у   высокой   кочки   увидел   корову.   Из   любопытства   остановил   машину.

Прошедшей ночью поле забелило порошей. Над первым снегом каждый звук

раздается   далеко   и   удивительно   ясно.   Слышу,   пошуршит   корова

скоробившимся бурым листом, потом поднимет жующую морду и медленно

посмотрит   вокруг.   Все   окрест   белое,   непривычное,   нигде   ни   травинки,

тревожно пахнет печными дымами из далекой деревни.

         О чем грустила корова и была ли это Гулёна, не знаю. Было слышно

только, как она тихонько мычала и глубоко, всей утробой, вздыхала.