Беленая церковь

– Папа приехал! Папа! – кричал брат, увидев за окном веранды кудрявую голову отца.
Он появился неожиданно и весело. Все выбежали во двор: Сережка с Шуркой, брат и я.
На крыльцо вышел Вовка, старший сын дядиного семейства. Он посмотрел, как малышня прыгает возле отца, и громко прокричал в дом:
– Дядь Витя приехал! Мам, пап, выходите!
Мы, младшие, что-то весело кричали и обнимались с отцом; он хватал в охапку каждого из нас, ерошил волосы и подбрасывал поочередно вверх.
– Серьга, ты Шурку-то перерос, подлец! – смеялся отец, щекоча племянника за ухом.
– Дядь Вить, дядь Вить, мы за грибами пойдем? – Племянники уворачивались от тычков отца и кружили вокруг него.
– А как же, обязательно! Саня, где бабушка-то, где Тамара, а Леонид где? Беги, зови всех!
Отец подошел к крыльцу. Ему навстречу выбежала тетя Тамара, за ней показался дядя Леня.
– Виктор, откуда ты? – Тетка подпрыгнула и всплеснула руками.
Дядя Леня, поправляя на лысине непослушные волосы, мотал головой и, дергая подбородком, приговаривал:
– Ты здесь-то как?
– «Как здесь, как здесь»! – передразнил отец. – Соскучился по детям и с тобой выпить захотел. А ты все лысину зачесываешь, а, Лень?
– Хо-хо-хо! – загоготал дядька, кивая отцу. – Оно так-то вон теплее!
– Так ведь лето! – засмеялся отец.
– Нутк, ночи холодные-то! – Дядя дергал подбородком и, улыбаясь, кивал головой.
Было так хорошо сидеть под окнами веранды на теплой деревянной лавочке, подоткнув под себя ладони, и слушать голоса. То окающий напевный говор дядьки, то громкий, южный, бархатный баритон отца и заливистый смех братьев, кричавших во все горло: «Дядь Витя приехал, дядь Витя приехал!»
Мы шли по высокому берегу Волги, вдоль покосившихся штакетников старых огородов, мимо сараев, тянувшихся над дорогой серыми гладкими досками, потом спускались по каменистому обрывчику к причалу, заросшему крапивой и громадными лопухами. Впереди шел отец, перекинув через плечо авоську с мячом; за ним семенили мы с братом, волоча большую сумку с продуктами. Немного сзади нас, топали двоюродные братья; каждый нес по веслу. Замыкал процессию дядя Леня, тащивший на спине лодочный мотор от своей «Казанки». Выйдя к воде, мы увидели десяток лодок у берега. Они, как клавиши, то опускались, то поднимались одна за другой, клюя носами на мелкой волне и отсвечивая крашеным деревом. Плеск воды, запах тины и свежий утренний ветерок переплетались между собой, образуя дурманящий дух большой, полноводной реки.
– Это твоя «Казанка», Леонид? – Отец пнул нос сгнившей полузатонувшей лодки.
– Ты так-то пацанов напугаешь, вона моя качается. – Дядя Леня мотнул головой вперед.
-      Ох, прости, так похожи! - Отец подмигнул племянникам и, закатав штанины, полез на нос дядькиной лодки. Лодка накренилась, чуть не зачерпнув бортом воды, медленно повернулась и уперлась в борт соседней посудины.
– Однако воды-то не забирай! – посетовал с берега дядя Леня и, кряхтя, опустил на песок тяжелый мотор.
– Давай, давай! – закричал отец, подбадривая дядьку. – Веселей, Леня! Шурка, отойди от берега: сейчас твоего отца на воду спускать будем!
Дядя Леня, фыркая, подтаскивал мотор к лодке.
– Сережка, помоги, что ли! – кряхтел он.
– А ну, навались!
Отец схватился за железный кожух мотора и затянул движок в лодку. Пока взрослые ладили мотор к корме, я прогуливался вдоль стены ближайшего сарая. Старые черные доски, облизанные ветрами и высушенные за много лет солнцем, казались мягкими, и я прижался к ним спиной. Теплота серого дерева передалась мне и разлилась по всему телу, до кончиков пальцев. Я как будто растаял на этой теплой стене старого речного сарая. Солнце поднялось над заливом и прошило золотыми лучами кроны прибрежных деревьев. Лесок, окаймлявший берег, заблестел выпавшей утренней росой. Волга наполнялась пароходами, и первые утренние гудки будили ее берега.
Наконец мотор навесили на корму, и поклажа была загружена в лодку. Все расселись по лавкам. Отец, оттолкнув катер от берега, нырнул в него, чуть не перевернув лодку.
– Тихо ты, боров! – прикрикнул на него дядька и, выровняв катерок, рванул тросик стартера на себя.
Мотор зарычал, отбросил от борта вспененную воду и, весь дрожа, начал толкать нашу посудину от берега.
– О-го-го-го! – закричали все, радостно подняв руки вверх.
Мы надеялись скоро добраться до противоположного берега на нашем быстроходном катере. Тихая погода, спокойная вода, голубое небо – все располагало к легкой прогулке. Но на середине реки по воде вдруг пошла рябь, потом забегали барашки, и наш мотор, хлебнув несколько раз набежавшей волны, зачихал и неожиданно заглох. Теперь прогулка казалась не такой уж и простой.
– Леня, бери весла! – скомандовал отец и пересел на нос лодки.
Заскрипели уключины, дядька налег на весла. Но лодка почему-то пошла поперек волны и, как качели, стала раскачиваться из стороны в сторону, зачерпывая воду носом.
Отец, несколько раз окатанный волной, сполз на дно катера и, отплевываясь от воды, проорал дядьке в спину:
– Леонид! Ты что?! Не речник, что ли? От твоей гребли мы скоро на дно пойдем, а я подводную прогулку не заказывал!
– Черпайте воду-то! – кричал дядька, лихорадочно дергая веслами в разные стороны.
– Леня, мореход хренов, да греби же ты правее! – шипел отец, закрываясь от набегавших волн.
Мы, дети, молча и испуганно черпали воду со дна лодки, наблюдая за паникой старших.
– Не лодка, а мыльница какая-то! – не мог успокоиться отец. – Леня, греби ты вдоль волны! Вон, вон на нас пароход идет, давай греби быстрее!
Отец уже не уклонялся от волн, а, плюхнувшись животом на нос катера, как мельница, замахал руками, шлепая ими по воде. Конечно, никакого эффекта это не давало, но уморительный вид отца пересилил навалившийся на нас страх, и все дружно рассмеялись.
– Чего ржете, подгоняйте это корыто! – пыхтел отец, неистово молотя по воде руками.
– Говорил же, мотор-то надо было обкатать как следует! Так нет же: «давай сплаваем, давай сплаваем!» – все время бурчал дядька, гребя усиленно веслами.
– Леня, греби! Греби, Леня! Вдоль, вдоль греби! – хрипел отец, выбиваясь из сил.
Лодка, покачиваясь на волнах, взяла наконец верный курс и благодаря усилиям отца и дядьки медленно начала приближаться к берегу.
Нос лодки уперся в песок, и легкая волна шлепнулась о борт. Молча вылезала из лодки наша подмокшая команда. И только когда все были на берегу, раздался дружный смех облегчения.
Двоюродные братья сразу начали носиться по берегу, забегая в реку и окатывая друг друга теплой волжской водой.
 Только теперь я разглядел этот тихий, пустынный берег. Сразу за песчаной отмелью начинался могучий лес с извилистыми тропками, петлявшими между старыми опавшими ветками, уходя в зеленую чащу. Крупные деревья взмывали стволами в небо, распуская там свои необъятные кроны. В тени могучих великанов разрастался мелкий подлесок, а неказистые деревца переплетал плотный колючий кустарник. Зеленое кружево, как шаль, обволакивало основания крупных мшистых стволов. Сухие черные ветки то тут, то там лезли сквозь коричневый настил из жухлых листьев и осыпавшихся хвойных иголок. Покрытые мхом сучья были похожи на извивающихся змей, застывших в хищном прыжке.
      Забрав с собой из лодки сумку с едой, бидон под грибы и кожаный мяч, мы всей гурьбой двинулись по самой широкой тропе, все больше углубляясь в лес. Впереди, как бывалый проводник, шел дядя Леня, бодро расшвыривая с дороги старые сухие ветки. Отец, братья и я шагали за ним, осматривая густые заросли леса. Оглядываясь назад, я видел зеленый тоннель и уходящую в даль коричневую полоску тропинки. В начале этого тоннеля еще был виден солнечный свет, но с каждым шагом в глубь леса свет становился слабее. Впереди был только темный сумрак.
– Куда ты завел нас? Не видно ни зги! А, Леонид? – шутя спрашивал идущего впереди дядьку отец. И, не дожидаясь ответа, рассуждал вслух: – Ну поляков я не вижу, а ты надеюсь не Сусанин.
– Сейчас дойдем, пригорок-то вона, а за ним и поляна будет, ох, знатная поляна! – крутил головой дядя Леня, слегка задыхаясь от ходьбы.
Небо в густом лесу было похоже на худую, порванную в лоскуты простыню, изрезанную ветками высоких, раскидистых деревьев. Сквозь эту паутину виднелись только мелкие светлые обрывки голубого небосвода. Задравши голову вверх, я не заметил, как нога зацепилась за корягу, прятавшуюся под листьями, и тут же небо в моих глазах опрокинулось, и я увидел перед собой опавшие коричневые, пожухлые листья да груду сосновых иголок.
– А вот и первая жертва нашего похода! – рассмеялся отец, поднимая меня за рубашку с влажной земли.
– Вона поляна-то, Виктор! Сережка, Сашка, смотрите-ка! – Дядя Леня, обернувшись к нам, высоко поднял руки.
Стена леса неожиданно расступилась перед нами, и мы оказались на большой изумрудной поляне.
– Как тут широко! Вот это простор! – выдохнул отец.
– Как стадион, – удивился брат и потянул носом дурманящий запах густой травы.
– Там и деревня поди рядом, – предположил дядька. – А какая там церквенка стоит, вся беленая, словно в снегу!
– А мы вот сейчас на этом стадионе в футбол погоняем. Где мяч?
Отец схватил брошенный Сережкой мяч и с силой ударил по нему ногой. Мяч свечкой взмыл в небо и упал где-то на середине поляны.
– Так, Леня: ты со своими пацанами в правых воротах, а мы в левых. – Отец уже отмерял поле.
– А где ворота? – спросил Сережка.
– Так вот же коровьи лепешки, чем не ворота! Вон те две – ваши штанги, а вот эти большие – наши. – Отец встал рядом с одной из больших коровьих лепешек. – Ну-ка, сынок, нападай на дядю Леню!
Неожиданно для всех я сорвался с места и с разгона врезался головой в дядькин живот.
– Ой! – охнул дядька. – Я ж без мяча, мать твою!
Но я его уже не слышал и бежал дальше, где между лепешками метался мяч, путаясь в ногах братьев. Все носились по полю, стараясь завладеть мячом и ударить по нему что есть силы. Над поляной стоял веселый крик.
Отец, руководя всей игрой, покрикивал на племянников:
– Шурка, мяч останавливать надо! Ну, тетёха! Сережка, ты рукой-то, рукой не играй!
Я бегал между лепешками и ехидно кричал двоюродным братьям:
– Давай, давай, мажьте, мажьте, ха-ха-ха!
Подбегая то к одному, то к другому брату, я лупил каждого по ногам, забирал оставленный мяч и тут же бил ногой мимо него.
Когда в очередной раз от меня попало по ногам Шурке, он закричал:
– Желтую карточку ему! – и тут же угодил ногой в крупную коровью лепешку. – А! Я в навоз наступил! – заверещал он и начал скакать на одной ноге.
Мяч наконец-то отлетел к отцу, и он со всей силы, пыром, послал его в сторону дядьки. Попав по лысине дяди Лени, мяч срикошетил прямо в одну из коровьих лепешек.
– Так, всё! – решил довольный отец. – Мы победили!
– Как же это?! – возмутился дядя Леня, потирая ушибленную макушку. – У нас все игроки вами травмированы, нужен пенальти.
– Хватит играть! – скомандовал отец, вытер мяч о траву и положил его в авоську. – Пошли дальше! Куда идти-то, Лень?
– Недалеко тут, по просеке с полкилометра осталось.
Дядька поправил съехавшую с лысины жидкую прядь волос и зашагал по дороге ведущую от поляны дальше в лес. Мы двинулись за ним. Вокруг меня стрекотали кузнечики, где-то в глубине леса слышалась птичья разноголосица. Солнце подсвечивало клубящиеся столбики пыли на лесной дороге, а встречавшиеся на пути лужи пестрели стайками головастиков, пытавшихся спрятаться в раскисшую грязь колеи.
Дорога привела нас к заброшенной деревушке, где на самой опушке леса, в тишине, стояла белая церковь, точно, как беленая печка. Отпавшая кое-где штукатурка открывала древнюю кладку из больших бурых кирпичей. Маковка церкви была выкрашена в голубой цвет, и при всей ее ветхости краска на куполе оставалась яркой и сочной. Только в некоторых местах синь облупилась и виднелись железные кровельные листы, очевидно, луженые и поэтому не поржавевшие от времени. Двери церкви, окованные узорчатой решеткой, не раз закрашиваемые серо-зеленой краской, были наглухо заколочены толстыми досками крест-накрест. Дорога к воротам храма давно заросла травой и еле просматривалась в зеленых зарослях. В потрескавшихся сводчатых оконцах церкви разбитые стекла отсвечивали тем же грязно-зеленым цветом. Церковь продолжала жить в этом когда-то отвоеванном у леса, а теперь заброшенном людьми уголке леса. Она стояла на горке, отчего выглядела выше, чем была на самом деле. Белые стены церкви придавали ей легкость, она будто парила над опушкой леса. Мы подошли к ее воротам. Отец обошел церковь вокруг.
Отойдя от нее, он закинул руки за голову и вздохнул:
– Красота!
– Она-то еще при прадеде моем стояла, – объявил дядя Леня и мотнул головой.
Отец наморщил лоб, потом развел руками и произнес:
– Так это что же, она, декабристов еще застала?
– Так-то вот и застала, наверно. – Дядька почесал затылок.
– Леня, по-твоему, выходит, что эта деревня крепостное право помнит. – Отец оглядел покосившиеся заколоченные избы, рядком пристроившиеся у края леса.
– Забыла она все, некому уже помнить. – Дядя Леня ближе подошел к избам. – Все давно в город подались.
– Колодец! – крикнул вдруг Шурка. – Это не сарайчик, а колодец!
Мы оглянулись. Покосившаяся избушка на краю дороги, которую мы приняли за сарай, оказалась рубленым колодцем с еще державшейся над ним крышей, заделанной корой и мхом. Все подбежали к колодцу и разом опрокинули головы вниз.
– «Вода пахнет», —негромко сказал отец.
– Это мокрое дерево, – пояснил дядька.
– Давайте зачерпнем, – предложил я, потягивая ноздрями прохладный влажный воздух колодца.
– «А чем бидончик спустим?» —спросил Шурка, обводя глазами вокруг.
            -         Так вот ведь цепка валяется. – Дядька поднял с земли проржавевшую цепочку. Отерев ее платком, он протянул руку к брату. – Давай бидон, Серьга.
Мы начали прилаживать цепку к бидону и, убедившись, что все надежно скреплено, бросили его вниз. Гулкий всплеск раздался в темной глубине колодца.
– Есть! – весело закричал я.
– Тихо ты! – прикрикнул на меня отец. – Ну-ка, Леонид, тащи!
Зацокала, загремела цепь, и в серой мгле колодезной бездны появился наш бидон, наполненный прозрачной ключевой водой. Очень осторожно передавали мы бидон из рук в руки. Каждый попробовал этой живительной влаги, отхлебнув из бидона несколько глотков.
– Бальзам! – крякнул отец, утирая мокрые губы.
– Ну так колодезная! – отозвался дядя Леня.
– Ой, как зубы свело! – жалобно проскулил я, жадно допивая остатки воды.
Так мы и стояли кружком у колодца, всматриваясь и вслушиваясь в колодезные глубины. Вокруг нас чиркали стрекозы, тут и там жужжали шмели, натыкаясь на крапиву, густо растущую у старого колодца. Был знойный летний полдень.
В этой заброшенной деревне мое детское время шло совсем медленно, проходя вокруг темных бревен старого колодца, время юности моих братьев торопилось скорым шагом от колодезного навеса к крепким стенам заколоченной церкви, а зрелое время отца и дядьки быстро бежало вдоль черных полуразвалившихся изб, прижимавшихся к обочине проселочной дороги.
– Идите быстрее, чего встали? – крикнул нам отец, удаляясь с дядькой, к лесной чаще. – Солнце скоро пойдет к закату, а надо еще за грибами поспеть!
Громкий голос отца ударился о купол светлого храма и эхом растворился в глубине полутемного колодца, брошенного людьми в этом глухом уголке русской природы.