Семь роз

Воскресное утро – первое без грозы за целую неделю – пришло в дом д’Эспинолов. Дожди смыли с побережья последние летние краски, и море за оконными ставнями теперь напоминало свинец. В такое утро мне вновь пришла привычная мысль: неплохо бы навестить самого себя.
Я – Флориан д’Эспинол-младший, тот, чьё имя стёрлось на плите склепа, вросшего в склон холма за садом. Моё сердце перестало биться в тот самый миг, когда должно было впервые взвиться в груди. С тех пор минуло семь лет. Говорят, повитуха кивнула и произнесла: «Один выжил, другой…» Мать заставили забыть второе имя, а отец приказал замуровать нелепый гробик в семейной крипте. Получилось не до конца: в каменной кладке осталось пространство, чуть больше ладони, – дыра, через которую я и просачиваюсь обратно в мир, когда в нём пахнет дождём.
Скверная штука – воскресенье. Служба окончена, хозяйка отдыхает, и именно сейчас я могу пытаться унести для себя несколько цветов из оранжереи. Лилии я уже пробовал – с них сыплется пыльца; хризантемы слишком ломки. Только розы – пепельные, с внутренними венцами, окрашенными вином и огнём, – держатся сколько надо. Их посадила синьора Люсия из младшей ветви нашего рода: она поселилась здесь, когда прежние жильцы растаяли в городском шуме, и с той поры живёт, словно по рецепту из трактата о садоводстве, – всё по правилам лунных циклов, пропорций дыма и навоза.
Синьора Люсия. Её тело, когда-то упругое и танцующее, состарилось, только пальцы напоминали прежние, которыми она коснулась однажды моего лба. Тогда она была ещё совсем молода. Но я помню: она наклонилась, коснулась щекой мраморного края колыбели-саркофага и прошептала: «Братец без-времени». Слова эти дрожат в воздухе до сих пор каждый раз, когда она проходит под аркой оранжереи.
Сегодня шанс велик. Люсия после мессы закрылась в будуаре, чтобы вычитать свои бесконечные сто строк древнейшей песни о Бродяге, что ищет цветок, превращающий свинец в зарево. В этот час она берегла бы свою тайну сильнее, чем розы, – если б подозревала, что у неё есть тайна. Но я-то знаю: именно во время пения она забывает цепочку от ключей, висящих у запястья; связка лежит в чаше из оникса у самой двери, достаточно протянуть руку – или то, что осталось от неё.
Я скольжу вдоль стены, где пушистый лишайник образовал карту неизведанных морей, и думаю: интересное вышло бы путешествие – вести дневник, не существуя. Может, потому меня до сих пор не призвали в чертог обетованных младенцев: я не исполнил единственной задачи – не занёс своё имя в книгу запахов и красок этого мира. Цветы – мой почерк.
В оранжерее влажно и тихо, как в утробе кита-отшельника. Стекло запотело, а кусты роз вздрагивают, будто им снятся ярмарочные огни. Я прижимаюсь к самому пышному из них. Лепестки отозвались лёгким касанием – словно кто-то невидимый всё-таки ощутил моё прикосновение. Я уже сорвал первый бутон, когда дверь качнулась: скрип петли, звон ключей.
Люсия вошла. На ней – старинное атласное платье цвета молока, расшитое, как сказал бы старик, «неподобающе торжественно» для вдовы в сельской глуши. Но она никогда не носила траур по уставу: её траур – шёлк, пахнущий мятой. В руке – медный кувшин, куда по обету она собирает дождевую воду: ею поливает куст, выведенный, по слухам, от прививки древней розы крестоносцев и дикого шиповника, что плыл в трюме вместе со слоновой костью. Из-за этого куста у нас с Люсией и идёт война. Я каждый раз пытаюсь стащить его цветы, она каждый раз караулит, словно страж ворот между снами и календарём.
Но сегодня… Сегодня она не увидела меня. Зрение подвело или дух песни ещё кружил в её голове. Она поставила кувшин, осмотрела бутоны, взяла садовые ножницы: чик – и вот уже три цветка в её ладони. Она прижимает их к груди и, выходя, шепчет: «Для него, для того, кто ждёт».
Для кого? В оранжерее мы одни. Значит – для меня. Она знает?
Я поспешил за ней, лёгкий и почти невесомый. Не вызывая ни колебания воздуха, ни дрожи настила – будто само здание привыкло к моему существованию. Люсия идёт по коридору, стены которого выложены плиткой с узорами созвездий. Свет вспыхивает в переливах майолики, и в каждом отблеске я на мгновение вижу своё возможное лицо – еще только обретающее черты, но уже живое.
Мы спускаемся в склеп. Люсия отворяет железную решётку, не опасаясь ржавчины; её пальцы в перчатках цвета старого топа, шпильки в волосах точно булавы карликов-воинов. В боковом алькове – ниша, где и спрятано то, что от меня осталось. Она достаёт из складок платья маленькую жестянку, достаёт горсть пепельных лепестков, смешивает их с землей у плиты. Сверху кладёт три свежих бутона.
Я хочу сказать: «Спасибо», но между нами – слой воздуха, который вы не вдохнёте, не став мной. Я тянусь к её локтю. И тут она оборачивается. Глаза – под вуалью ресниц. Видит ли меня? Нет, смотрит сквозь. Но улыбается.
– Флориан, – шепчет она. – Пора возвращаться домой.
Я был уверен, что дом – это и есть моё заточение, но слово «дом» в её устах звучит иначе: будто зовут птицу, кормят её звоном чашечки. Я следую. Судя по угасающему звуку её шагов и лязгу ключей, мы поднимаемся обратно. И вдруг она гасит лампу, оставляя нас в полумраке, где статуи предков обложены парчой, словно раны золочёными бинтами.
– Столько лет, – говорит она. – Столько лет я жду от тебя знака. Столько лет каждый воскресный вечер я пою тебе — тому, кто тянулся к алхимическому всполоху в сердце розы. Если ты здесь – коснись моих ладоней.
Я касаюсь. Ничего не чувствую – но знаю, что она вздрогнула.
– Значит, не рассеялся, – вздыхает Люсия. – Хорошо. Тогда выслушай. Завтра придут люди из порта. Они хотят купить сад. Им нужны не цветы, им нужен участок – под контору, склады, рухлядь. Если продам – не стану сторожем своего прошлого. Если не продам… – Она пожимает плечами. – Дворец окончательно сгниёт, и мы с тобой останемся погребёнными под его обломками. Что выбираешь?
Я молчу: выбор между забвением и обвалом – дело равное. Но вдруг вспомнил слова старухи, которая шёпотом рассказывала повитухе при родах: «Если двойня, а один мёртв, второй будет вечно оборачиваться назад». Может, пора перестать оборачиваться?
Я направился к оранжерее. Люсия – вслед. Тропинка истоптана, корни выступают наружу. Впереди – парча рассвета над стёклами купола. Там, внутри, пылает куст-крестоносец, налитый ароматом смолы и южных пряностей. Я вспомнил не своё, а доставшееся мне от дома детство — то, в котором меня не было: Люсия любила тогда рассказывать истории о рыбаке, который поймал золотую чешую и обменял её на песню. Чешуя исчезла, песня – осталась.
Я подхожу к кусту. Люсия следует за мной.
– Сорви, – шепчет. – Возьми ровно столько, сколько хватит, чтобы путь был виден. Иди.
Я сорвал семь бутонов. Поначалу думал отнести их себе – привычка тянет к старым маршрутам. Но остановился. Холм позади сада – лишь точка, запятая в конце фразы. А впереди – море. Серое, мерзлое, но – бесконечное.
Я бросил взгляд на Люсию. Она стояла, словно вмурованная, не в силах нарушить мой выбор. Я вышел из оранжереи, ступил за калитку, вышел на равнину, где хлюпает под каблуком размокшая глина – и вдруг ощутил тяжесть. Я был лёгок, пока жил чужой памятью, и вот первая роза в руке стала камнем. Вторая – тоже. С третьей я уже хромаю; с четвёртой – сердце в груди, незнакомое, бьётся. С пятой – задыхаюсь; с шестой – слышу кровь в ушах. Седьмую несу как факел, хотя лепестки её холодны, а ветка царапает ладонь.
Достигнув кромки воды, я наклонился. Вода отразила лицо — не призрачную маску, а живое, ещё детское лицо: в такое могла бы вырасти моя несостоявшаяся жизнь. Я положил на мокрый прибрежный камень семь бутонов, и волна трогала их, шурша перламутром ракушек.
Над морем взошло солнце. Луч коснулся роз, и на миг они засияли так, словно хранили внутри финикийское золото. Затем волна нахлынула и унесла цветы.
Я обернулся к усадьбе. Окно оранжереи вспыхнуло последним отблеском рассвета, и сквозь стекло я увидел Люсию – она стояла между кустами и улыбалась: единственное окно, где ещё горел огонь.
Мне предстояло вернуться и впервые разделить с этим домом его судьбу. Но я знал: кем бы мы ни стали завтра, сегодня я больше не оборачиваюсь назад.
Я сделал шаг, и земля под ногами отозвалась тяжестью реального веса. Впервые. Дальше был уже только путь: найти дорогу – и идти по ней, покуда розы, когда-то охранявшие мёртвого младенца, не проводят меня до конца длинного, сложного, пахнущего морем дня.