Любовь на нижних этажах

В тот вечер вымотанная после работы, как всегда впрочем, здесь по-другому не бывает – я, тихо, привычно, незаметно как тень скользнула к проходу на нижний уровень. У них это называется "циах".

"Они". Смеюсь про себя этому слову. Из-за него это самое "они" стало ближе, понятнее и роднее чем "мы".

Спускаюсь по узкому тёмному проходу. Здесь всё тёмное, узкое, ограниченное – экономия пространства. Освещение, впрочем, у них такое всегда – вышедшие из тьмы, они в ней живут всю жизнь. Комфортный безопасный уютный полумрак – для меня, впрочем, – практически полный мрак и темнота. Он так самобытно и просто описывал эту их приспособленность и привычку к существованию во тьме. Очень понятно, приятно и близко мне. Мне нравятся практически все его рассуждения – от насмешливых до строго научных. Я не могу объяснить, что в них и в нём такого, что я готова слушать часами, без остановки, не уставать, не утомляться, не смеяться больше из-за этой постоянно теряющейся и проскальзывающей "р", хотя он и старательно старается её выговаривать, но уж так они и их язык и разговорный, и тот, что во рту – так устроены. Не даётся им этот "р-рычащий" звук, как он его называет.

"Ненавижу проговаривать это "р" в словах".

Помню, я долго смеялась после этой фразы, не могла сдержаться, хотя по рангу мне рядом с ним это вовсе не позволено. Если бы я работала на их половине, – он был бы начальником моего начальника. На я не на их половине.

Разговаривали мы тогда один на один, а потому смех этот мне был прощён и даже поощрен, а потом и вовсе было сказано так. Чуть смущенно, быстро:

– Приятно, когда улыбаешься. Делай чаще.

Когда я задала вопрос: "Почему приятно?" – он в своей манере перевел разговор на другую тему, увлёк, затянул в рассуждения, что та чёрная дыра. Но такая, в которую падать приятно.

К слову, этот же вопрос мне бы нужно было бы задать себе самой:

"Почему приятно?"

Что и сейчас заставляет меня в этот короткий промежуток времени, маленькое узкое окно, прореху – уставшей, не переодевшейся (я даже не сняла лабораторный халат), вымотанной, идти туда вниз, чтобы выудить эти полчаса общения с ним. Что, почему, зачем? Почему приятно? Я не знаю. Во все те малочисленные встречи, когда нам удавалось поговорить с глазу на глаз, увидеться в череде безконечной вереницы безконечных дел. Даже когда без сил, даже когда уставшие, даже когда разговор не клеился и мы молча стояли и рассматривали друг друга...всё равно было приятно...И никакой неловкости или стыда...даже несмотря на то, что он на добрых 70 сантиметров выше меня. Даже несмотря на то, что чисто из своего биологического интереса я щупала его в тех местах, где этого делать не следовало. Даже несмотря на то, что при разговоре я старалась стоять ближе к светильникам, а он держался своей уютной темноты и оттуда, из неё, поблескивал на меня своими большими, полностью чёрными глазами.

Я понятия не имела почему. Почему в этот раз едва начав разговор и даже опустив привычное приветствие: "Как ты?", мы подошли почти вплотную друг к другу. Почему слова говорились словно сами собой и были совсем не про то – жили отдельно, а тела разговаривали как раз об этом... Почему у меня совершенно влетело из головы, что сейчас – вот уже завтра новолуние, или, как у них говорят – чёрная луна, и он теперь на пике своей мужской половой фазы. Так у него был выстроен его личный физиологический цикл, – тот, о котором он со мной так не любил говорить.

Почему у меня внутри ничего не ёкнуло, когда я уже уперевшись спиной на составленные у стены пыльные стальные контейнеры ощутила, как он склоняется ко мне...не ёкнуло, но потянулось навстречу, и с такой силой, что всё во мне стремилось вывернутся ему наружу. Будто всё, что происходило до этого – краткие но частые встречи, разговоры взахлёб, эти взгляды – всё было только для этого...Для того, чтобы он проговорив мне тихо, на их языке то единственное, и ту фразу, которой он меня научил, и которую я поняла сразу же – подхватил меня и усадив на один из контейнеров прижался ко мне всем своим худощавым телом, и после не стало уже ничего.

Не стало наших рангов, не стало миров, из которых мы пришли, не стало времени, не стало даже того понимания, что мы разные биологические виды и виды враждующие. Практически полностью исчезла боль от понимания того, что мой род, дом, покинутые ради лелеянной мною цели – дела, которым я вопреки всему хотела жить – наверное уже 10 раз меня прокляли.

Всего этого не стало.

Как учёный, я бы сказала, что произошло полное растворение, аннигиляция, или вливание одной сути в другую, их объединение, я не знаю. С малолетства никогда не понимавшая и не принимавшая рассказы о любви, я почему-то с полным осознанием и принятием видела себя в его огромных черных глазах, и понимала, что в моих он видит со своей стороны тоже самое.

После, мы долго не могли прийти в себя, были неподвижны и оба будто боялись того, что любое движение убьет то, в чём мы оба находились. Странное, дикое, для моего мира и вовсе преступное – но то, что заключало в себе единственный смысл всего.

Он пришёл в себя первый, заговорил, и его голос, в нашем представлении, кстати, совершенно подростковый, несмотря на возраст в 650 лет (для них всё равно, что 40) – вернул меня к реальности, успокоил, но слушая его, я уже знала, что скоро...очень скоро всё это закончится.

"Скоро всё закончится". Эта мысль и осознание мелькнули быстро и так же быстро я утопила их в действиях, которые отвлекли меня от этого полного тихой грусти осознания.

Я впервые с вниманием рассматривала его обнажённым, касалась горячей серой кожи на груди и животе. Они на 3-4 градуса теплее, чем мы, отчего их тело могло бы показаться перегретым. Он много позволял мне, даже поощрял, и внимательно вглядывался мне в лицо, словно пытаясь вспомнить что-то. Но едва я замечала это – умело переводил взгляд.

Много переглядываний. Касаний. Мне хотелось целовать его...так же много, но я знала, что у них это не принято. Ну и пусть не принято, мне хотелось. Даже не пугали его острые, иногда хищно проглядывающие из-за губ зубы. Он видел это и уводил в сторону разговор – умело. Потом мы договорились до того "как это у них", и на вопрос: "Сколько за ночь ты можешь?" – он ответил просто: "До 15 раз". И несмотря на то, что время давно вышло, и пора было уходить, нас снова утянуло в эту воронку, и один раз, воровато, с выдумкой, мне всё же удалось поцеловать его в чуть приоткрытый, оскаленный в экстазе рот.

После всё было быстро, жадно. Мы всё также выуживали встречи в череде дней работы и каждый миг проведенный вместе становился драгоценностью. Я не знаю, скрывал ли он от своих, но я скрывала. В и так скромном общении со своими я и виду не показывала, что во мне и моей жизни что-то переменилось. Лишь одна из моих знакомых – коллега, заметила, что у меня появился странный блеск в глазах.

Иногда тяга становилась невыносимой, болезненно невыносимой. До такой степени, что наши встречи не прекращались даже тогда, когда он сменил мужской цикл на женский. Для меня это был совершенно иной, новый опыт, но наше восприятие друг друга от того, чем были наши тела будто бы не зависело вовсе.

Время пронеслось слишком молниеносно, чтобы я успела что-либо понять. Но когда это случилось – понять и принять пришлось. До последнего надеявшаяся на то, что всё-таки не случится.

"Мы же всё-таки такие разные".

В тот день при разговоре я была где-то далеко. С ним говорил мой разум, который, несмотря на всю болезненность ситуации старался оставаться рациональным. Он тоже был рациональным, логичным – и именно таким я не хотела видеть его в тот день. Я знала, не из открытых источников конечно, – что мы для них не более, чем выгодный для работы, удобный скот, с которым заведено соседство из-за удобства. Хотя, для него я надеялась, что значу немного больше.

Я будто падала куда-то...абсолютно растерянная. Я хотела получить хоть какие-то ответы, хотя и понимала рациональной своей частью, что их не будет.

Он не был отстранён. Он говорил, он отвечал, но для меня это было хуже молчания. Слово, и еще слово...Я не помню, что было сказано...Кажется, я кричала. По-настоящему, с надрывом, а потом вылетела прочь из помещения, где еще так недавно мы растворялись друг в друге, словно созданные друг для друга реагенты. Теперь же моя суть дымилась, словно вылитая в холодную воду кислота. Я помню эту страшную мысль, о том, что было, о том, что зарождалось внутри меня. Мысль гневную, жестокую, обиженную, злую:

"Я убью это. Я не дам этому родится"

Сутки молчания, страха, лавины мыслей и метаний. То злоба, то прощение, то отчаяние, то любовь и понимание того, что я ненавижу себя даже за одну мысль о том, чтобы причинить вред тому...не то чтобы приложить руку к прекращению его существования.

Я думала о том, что меня спасёт работа. Выручит, выудит из этого ада мыслей, и после всё сложится как надо. Решение придёт само собой.

Но всё должно было закончится. Всё кончается всегда не так и не тогда, как мы предполагаем.

***

Я помню, что не сразу поняла, что случилось. Лишь когда наши заметались, под потолками взвыла тревожная сигнализация, и я заметила первые отблески огня из дальнего лабораторного бокса – ко мне пришло осознание, что «Всё». Просто всё. Людей здесь никто спасать не станет. Я это знала. Знала и то, что то, что было в лаборатории, – то над чем здесь велась работа…этому наружу выйти не дадут. А потому двери уже были заблокированы, хотя пламя только занялось, но даже те 3-4 минуты на спасение…они не дали нам и их.

Я хорошо помню этот огонь – ярко-жёлтый, почти белый. Он раздувался быстро, как чуть замедленный взрыв и за пол минуты заполонил собою половину лаборатории. Растущий жар, треск лопающегося стекла, крики.   

Я не давала панике внутри меня пожрать моё сознание. Я помню лишь, что боялась в тот момент не за себя, но за жизнь, что уже жила во мне, и надеялась, что ей вот сейчас не будет так же больно как мне.

Я не металась и не бежала. Я помню, как пламя обняло жгучей болью мои ноги, поползло выше, как сдавленный крик сам собой вырвался из горла. Как я один единственный раз позвала его…по имени.

И в тот самый момент, когда всё оборвалось и огнь забрал меня целиком – я увидела и поняла что мне всё простили. То, что я желая изучать эти науки оставила страну и семью и устремилась в то – порицаемое и преступное. То, что я оставив разум вступила в связь с врагом и предала кровь, выбрав чувства. То, что я сомневалась, а оставить ли жизнь, ту жизнь, что зародилась внутри меня.

Огонь.

Через огонь мне всё простили. В быстрый, последний миг перед смертью я поняла и узнала, зачем всё это было. Почему здесь, почему так, почему с ним. Почему мой еще не родившийся ребенок должен был умереть.

Всё до секунды, до помысла, до шага сложилось как храмовая мозаика – всё было, всё должно было быть именно так, и всё было правильно.

***

Я уже не узнала о том, что происходило с ним, когда он узнал о пожаре, и о том, что я в тот день работала там, внутри. О том, что когда прибежав к закрытой наглухо лаборатории – он ломился в заблокированные двери, за которыми уже бушевало пламя, и как его буквально оттаскивали о них свои же, не понимая – «С чего такие переживания из-за людишек».

Я уже не узнала о том, что начало просыпаться в нём и двигаться после всего того, что случилось. Очень много я уже не узнала.

***
Сколько прошло времени с тех пор…где я, где он успели побывать, и как далеко, или близко мы теперь друг от друга? Единственное, что знаю, что я поняла теперь – отчего смотря на полный диск луны в сумеречном небе я чувствую, как у меня внутри всё сжимается и какой-то своей неведомой частью я понимаю, что частица меня осталась там – где-то под поверхностью, на одной из научных баз.

Нутром, душой, глубинной памятью я помню каждую ступеньку и коридоры, номера циахов на стенах в полумраке, тишину, шум одиноких шагов и её – любовь на нижних этажах. Невозможную, преступную, противоестественную, но вместе с тем ту – свещенней которой нет на свете.


Настя Рысь
Мидгард 11.24 – 04.26