Красная Шапочка. Операция Грибовка или отпуск отме

День первый
Из тамбура электрички «Мухосранск — Грибовка» первой вышла молодая женщина. Светлана Краснова - или, как значилось в служебных документах, майор спецназа ГРУ с позывным «Красная Шапочка». Спрыгнув на бетонную платформу, она закинула на плечо спортивную сумку и с наслаждением вдохнула родной воздух. Пахло лесом, прелыми листьями и шашлыком из ближайшего кафе.
— Дом, мать твою, милый дом... — пробормотала она себе под нос и улыбнулась.
Посёлок не изменился. Те же покосившиеся заборы, те же бабки на лавочках, провожавшие её подозрительными взглядами. Светлана поправила свою вязаную шапку красного цвета — подарок матери на восемнадцатилетние и зашагала к дому.
Переступив порог, она на мгновение замерла. Дом встретил её не просто запахами — целой историей, сотканной из контрастов. Острый, больничный аромат хлорки, напоминавший о маминой щепетильной чистоте, боролся с мягким, домашним духом сдобных пирогов. И эта странная смесь почему-то казалась Светлане самым родным запахом на свете.
— Мам, я дома! — крикнула она, скидывая кроссовки в прихожей.
На кухне что-то громко бухнуло, звякнуло и бздынкнуло.  После чего из дверного проёма показалась Маргарита Павловна — женщина лет пятидесяти пяти с короткой стрижкой, в очках с тонкой оправой и домашнем халате.  Она носила его с такой выправкой, будто это был генеральский китель. Впрочем, китель у неё тоже был. Маргарита Павловна возглавляла районный отдел по противодействию контрразведывательной деятельности, но дома предпочитала халат.
— Дочь... — сказала мать, коротко обнимая её и тут же отстраняя, чтобы заглянуть в глаза. — Худая. Кормят вас там плохо?
— Кормят, мам. Нормально нас кормят.
— Вот и правильно. Родину защищать надо на сытый желудок. Садись, дочка. — Маргарита Павловна засуетилась вокруг стола.
Светлана села за стол и выложила на клеёнку пакет.
— Вот. Пирожки с капустой. Сама пекла.
Маргарита Павловна подозрительно принюхалась.
— Своими руками?
— А то! Вот этими самыми ручками! — Светлана вытянула перед собой руки. — Как ты и учила. — Не помню такого... — Мать взяла пирожок, откусила маленький кусочек, пожевала, прислушалась к своим ощущениям и кивнула. — Не отравилась. Уже неплохо.
Они молча поели. В доме было тихо. Слишком тихо для дома, где живёт бабушка.
— А где бабушка? — спросила Светлана, вытирая руки салфеткой.
Мать помрачнела. — Вот это, дочка, отдельный разговор. Твоя бабушка вляпалась в историю.
— В какую ещё историю? Ей семьдесят восемь лет. Она пенсию получает, кота кормит и смотрит «Поле чудес».
— Она кота кормит уже три года, но кот до сих пор тощий, потому что она половину корма ссыпает в тайник с запасными патронами, — спокойно сказала мать. — Не придуривайся. Ты знаешь, кем была твоя бабушка.
Светлана вздохнула. Знала. Зинаида Семёновна, божий одуванчик в платочке, тридцать лет отдала внешней разведке. На пенсии она числилась «активной общественницей» и помимо кота курировала три агентурные сети в соседних районах. Но, для соседей она была просто - добрая старушка, а вот в определенных кругах — легендарный аналитик с позывным «Серая Мышь».
— И во что она вляпалась? — спросила Светлана.
— В квартирный вопрос... — мать отодвинула тарелку. — У нас в посёлке объявилась банда. Чёрные риелторы. Руководит ими некий Сергей Волков по кличке Волк. Схема простая: находят одиноких пенсионеров, запугивают, подделывают документы — и человек остаётся на улице. Уже три квартиры в нашем доме так ушли. А твоя бабушка — одинокий пенсионер. И квартира у неё угловая, в хорошем состоянии.
Светлана почувствовала, как в груди поднимается холодное, знакомое чувство.
— Они к ней приходили?
— Вчера звонили в дверь. Представились из управляющей компании. Сказали: нужно проверить счётчики... — Мать помолчала. — Бабушка их, конечно, послала. В вежливой форме. Но они не отстанут. Это их метод. Волк настырный.
— А ты? — Светлана посмотрела на мать. — Ты же... у тебя же есть возможности.
— У меня есть возможности против разведок иностранных государств, — сухо сказала Маргарита Павловна. — Против банды чёрных риелторов мои полномочия не очень работают. Я могу заказать официальную проверку, написать рапорт, и через три месяца участковый проведёт профилактическую беседу. А твоя бабушка к тому времени будет жить в картонной коробке.
— Понятно... — Светлана встала и прошлась по кухне.
— А что сама бабушка?
В дверях появилась Зинаида Семёновна собственной персоной. Маленькая, сутулая, в цветастом халате и шерстяных носках. В руках она держала тарелку с винегретом и смотрела на внучку поверх очков так, будто видела её насквозь.
— Бабушка между прочим вчера этого козла чуть не задержала! Но у него ноги быстрые, а у меня артрит.
— Бабуль... — Светлана обняла её осторожно, чтобы не задеть тарелку. — Ты в порядке?
— В полном! — Бабушка поставила винегрет на стол и хитро прищурилась: — Ты лучше скажи: надолго приехала?
— На две недели. В отпуск.
— Отлично! Значит, у нас есть две недели, чтобы навалять этим риелторам по рогам! Я уже нарыла кое-что...
Она вытащила из кармана халата сложенный листок бумаги и развернула его на столе. Это был список: имена, адреса, номера машин.
— Откуда? — удивилась Светлана.
— Интернет! Там всё есть, если знать, где искать... Волк — Сергей Владимирович Волков, бывший риелтор. В его банде несколько персонажей: женщина по кличке Лиса (компьютерщица), мужчина по кличке Медведь (вышибала) и нотариус Сова (ночами работает). Он самый опасный: бумаги чистые, а люди на улице.
Светлана взяла листок.
— Так... А доказательства? — А зачем нам доказательства? Мы не суд! Мы семья! — удивилась бабушка.
Маргарита Павловна покачала головой:
— Я думаю... что у нас в подъезде вчера повесили объявление: «Срочный выкуп квартир». Телефон тот же...
Бабушка довольно кивнула:
— И я думаю... что сегодня вечером я позвоню одному человеку в прокуратуру официально.
— А неофициально? — спросила Светлана.
Мать и бабушка переглянулись:
— Неофициально я бы хотела сходить с тобой завтра в магазин через парк... когда эти гады обычно караулят своих жертв.
— Чтобы они тебя увидели? — догадалась Светлана.
— Чтобы они увидели: у одинокой пенсионерки появилась внучка! Которая никуда не торопится и очень любит свою бабушку! А еще ломать руки…
Светлана усмехнулась:
— Я не ломаю руки...
Мать добавила:
— Тогда просто покажи им своё лицо! У тебя оно такое становится, такое... Многообещающее
— Ладно... Завтра так завтра! Но без самодеятельности!
Бабушка кивнула:
— Я всегда плохо слышу, когда это выгодно!
Они допили чай. За окном смеркалось. Светлана написала заместителю: «Отпуск отменяется». Ответ пришёл через минуту: «Будем через сутки, шапочку не забудь». «Она уже на мне», — ответила Светлана и улыбнулась.
Спать она легла рано. Слышала внизу телевизор (для соседей) и тихий скрип половиц (бабушка проверяла замки). «Божий одуванчик», — подумала Светлана, засыпая: «С корнями в виде колючей проволоки». Завтра будет интересно.
День второй
Утро началось с того, что бабушка застрелила таракана. Нет, не подумайте, не из пистолета, из резинки для денег, натянутой между двух пальцев. Таракан упал замертво, а Светлана, не открывая глаз, сказала:
— Бабуль, а ничего, что я тут сплю? Ты бы хоть кричала «огонь».
— А я кричала. Это просто ты спишь как убитая. Расслабилась ты в отпуске, внученька.
— Я не спала. Я анализировала обстановку с закрытыми глазами.
— Уши не обманешь. Храпела — значит, спала.
Светлана села на кровати. В комнате пахло нафталином, старыми книгами и чем-то жареным. И ещё — едва уловимым запахом машинного масла.
— Что-то горит?
— Твои пирожки. Решила разогреть. Но, кажется немного перестаралась.
— Ты их машинным маслом смазывала, что ли?
— Да нет. Это я смазывала дверные петли. Чтобы не скрипели. Маскировки – наше все.
Светлана посмотрела на потолок, словно надеялась увидеть там ответ на вопрос «за что мне это?». Потолок молчал. На кухне тихо работал телевизор — какой-то эксперт в галстуке объяснял, что курс рубля укрепляется невзирая на санкции, поэтому можно расслабится и не паниковать.
— Мамуль, выключи это, — сказала Светлана, входя. — Я в отпуске. Мой мозг имеет право не знать, что происходит в мире.
— А это и не мир, местные новости, — мать даже не обернулась. — Глава посёлка отчитывается, что отремонтировал дорогу. Ту самую, которую я вчера вплавь перебиралась.
На столе, перед ней, лежала карта посёлка с карандашными пометками, а рядом — официальный бланк с печатью. В руках парила чашечка с ароматным кофе.
— Что это?
— Запрос в прокуратуру. Официальный. — мать подвинула бумагу. — Я же обещала. Наш участковый, между прочим, сегодня мне сообщил, что «ничего подозрительного на участке обслуживания, не зафиксировано». При этом его собственная тёща уже две недели живёт в съёмной комнате, потому что её квартиру «оформили по доверенности». Он считает, что она сама подписала.
— А она?
— Она не помнит. Ей восемьдесят. И подпись похожа. А какой там был договор — никто не читал. Шрифт мелкий, очки забыла. Классика.
Светлана взяла бланк. Текст был выдержан в идеально бюрократическом стиле — «прошу провести проверку», «в порядке статьи», «принять меры». Без единой эмоции.
— Ты веришь, что это поможет?
— Нет, — мать отпила кофе. — Но, когда ничего не поможет, надо делать вид, что ты на правильной стороне закона. Это называется «социальный оптимизм».
— А неофициально?
— Неофициально я бы хотела, чтобы ты сегодня сходила с бабушкой в магазин через парк. Длинным путём.
В одиннадцать утра они вышли.
Светлана надела джинсы, свитер и ту самую красную шапку. Бабушка — пальто с каракулевым воротником (ещё советское, но каракуль пережил три перестройки, четыре переворота и выглядел лучше, чем большинство депутатов), авоську и медицинскую маску.
— Ты зачем маску надела?
— Так модно же, — бабушка поправила резинку. — Все ходят. И потом, если эти гады меня не узнают — вдруг я не я, а другая бабушка?
— Твой каракуль, один на весь район. А походка, выправка. Узнают.
— А маска скрывает выражение лица. Я вчера посмотрела сериал про маньяка. Они всегда смотрят на лицо. Главное — не показывать страх.
— А ты боишься?
— Я, внученька, в семьдесят девятом году из-под самого Бонапарта…
— Из-под Брежнева, бабуль.
— Какая разница. Я не боюсь. Но пусть они думают, что боюсь. Так интереснее.
Маргарита Павловна осталась у окна с биноклем. «Для страховки», сказала. Перед выходом она сунула Светлане в карман куртки маленький глушитель.
— Это зачем?
— Чтобы прохожих не пугала. Громкими звуками.
— У меня нет оружия.
— Дочь, я родила тебя не вчера. И не сегодня. Просто положи в карман. Для спокойствия материнского сердца.
Светлана положила.
Парк встретил их сыростью, воробьями и запахом перегара с лавочки у фонтана. Фонтан не работал уже лет десять, внутри него росли крапива и чья-то забытая кепка. На лавочке сидели трое: двое молодых в спортивных костюмах и один постарше, с газетой.
Вроде все как обычно, алкаши и все такое. Но Светлана сразу отметила, мужчина с газетой смотрел не в текст, а поверх. Крупный, стриженый, в кожаной куртке даже в плюс пятнадцать. Шея — как у быка, который ходил в качалку. По описанию – «Медведь», вспомнила она бабушкин список.
— Не смотри на него, — прошептала бабушка. — Иди ровно. Я щипаю тебя за руку, когда мы проходим мимо.
— Зачем щипаешь?
— Чтобы ты не оборачивалась. И чтобы выглядело естественно. Бабушка внучку щипает — это мило. А вот если бабушка внучку учит снайперской стойке — это уже статья.
Они прошли мимо. Медведь не поднял головы. Но Светлана краем глаза заметила, как в его руке появился телефон и пальцы пробежали по экрану телефона отстукивая сообщение.
— Заметила? Докладывает хозяину, — сказала бабушка, когда они завернули за угол. — Мол, так и так, бабка с девкой идёт. Лицо у девки кирпичом.
— У меня не кирпичом.
— Дорогая, у тебя лицо такое, будто ты сейчас кого-то убьёшь и спросишь: «Это были все?». Это хорошо. Это они и передадут.
— Я просто подумала, что забыла выключить утюг.
— Вот именно. Выключи утюг, ударом по морде-лица. Идеальное выражение.
В магазине было людно. Очередь в кассу — семь человек, все смотрят в телефоны. Бабушка встала в конец, Светлана пошла за хлебом.
— Батон, — сказала она продавщице.
— Есть «Деревенский», есть «Классический», есть «С отрубями». «С отрубями» — по акции.
— Просто батон. Белый. Нарезной.
— Нет такого.
— А что есть?
— Вот «Пшеничный» овальный.
— Давайте.
Бабушка уже набрала молоко, творог, полкило фарша и почему-то банку зелёного горошка.
— Горошек зачем?
— Для оливье.
— Какого оливье?
— Которое будем делать, когда этих гадов завалим. Надо же отпраздновать.
На обратном пути Медведь сидел на том же месте, но газету отложил. И когда они поравнялись с ним, вдруг поднялся.
Не резко, не агрессивно. Даже вежливо. Правда на лице проявилась зверское выражение.
— Бабулечка, — сказал он бабушке. — Вам помочь донести?
Бабушка остановилась. Посмотрела на него поверх очков. Улыбнулась той улыбкой, от которой у Светланы в детстве подкашивались колени — вежливо, тепло, абсолютно убийственно.
— Внучек, ты бы себе помог. У тебя куртка не на ту пуговицу застёгнута. Неужто, с похмелья? Или мама не научила?
Медведь моргнул. Он явно готовился к другому сценарию — либо к испугу, либо к агрессии. Но не к бабке, которая обсуждает его пуговицы.
— Я серьёзно. Сумки у вас тяжёлые.
— А я серьёзно, — бабушка улыбнулась ещё шире. — У тебя ещё и шнурок развязался. И ширинка расстёгнута. Ты смотри сынок, простудишь хозяйство.
Медведь от таких слов аж покраснел. Так с ним, давно никто не разговаривал.
Светлана сделала шаг вперёд и встала между ним и бабушкой. Не угрожающе. Просто встала.
— Всё в порядке? — спросила она, спокойно смотря в маленькие налитые кровью глаза.
Медведь посмотрел на её лицо. Задержался на глазах. Потом перевёл взгляд на её руки — просто так, без оружия, но почему-то именно эти пустые руки заставили его отступить на полшага.
Профессиональная привычка. Он понял: эта не кричит, не боится и не позвонит участковому. Она просто стоит и ждёт, когда он сделает что-нибудь, что позволит ей действовать.
— Извините, обознался, — буркнул он и быстро зашагал прочь. Шнурок действительно был развязан.
Бабушка проводила его взглядом.
— Первый контакт установлен, — сказала она весело. — Теперь жди гостей.
— Кого?
— Волка, конечно. Он захочет посмотреть на ту, кто заставил Медведя усомниться в своей мужской силе. И правильно сделает. Такое лицо, как у тебя, просто так не забывается.
Домой вернулись без приключений. Но когда открыли дверь, Маргарита Павловна уже не пила кофе. Она стояла у окна с телефоном и биноклем в одной руке.
— Видела, — сказала она, не оборачиваясь. — Молодец. Но расслабляться рано.
— А кто расслабляется?
— Ты. У тебя походка стала свободнее. Значит, думаешь, что всё под контролем. Это ошибка.
Она повернулась и положила на стол новую бумагу. Не официальный запрос — распечатку с экрана.
— Что это?
— Телеграм-канал местный. «Типичная Грибовка». Там уже пост. Смотри.
Светлана прочитала:
«Внимание, соседи! В посёлке появилась подозрительная девка в красной шапке. Ходит с бабкой, глазеет по сторонам. Может быть мошенницей. Не впускать в дом, не давать денег. Кто видел — пишите в личку».
— Это он написал?
— Медведь. Или кто-то из его. Схема старая — сначала создай образ угрозы, потом предложи защиту. Через три дня тут появится объявление: «Охраняем пенсионеров от красных шапочек. Недорого».
Светлана усмехнулась.
— Я теперь мем.
— Ты теперь цель. Разница небольшая, но она есть.
Обедали молча. Бабушка нарезала салат, мать что-то строчила в телефоне, Светлана смотрела в окно. За окном шёл дождь. По улице бежала женщина с зонтом, который вывернуло ветром.
— Знаешь, — сказала вдруг бабушка, — а ведь Волк не просто так в нашем посёлке отирается.
— А зачем?
— Земля под нашими домами. Слышала про программу реновации?
— Слышала. В Москве.
— А теперь представь, что кто-то узнал: через два года и до нас дойдёт. И не официально, а так — слухи, инсайды, сливы из администрации. Кто первый скупит квартиры у стариков за копейки? Тот, кто знает.
— Откуда такие данные?
Бабушка вытерла руки и достала из кармана сложенный листок — уже не тот, что вчера, а новый. С цифрами, схемами и фамилиями.
— У меня есть человек в районной управе. Пенсионер. На вахте спит. Мы вместе в восьмидесятом… впрочем, неважно. Он сказал: Волк уже три месяца скупает квартиры в двух соседних домах. Не через себя — через подставных. Но нотариус Сова оформляет так чисто, что не прикопаешься.
— И что делать?
— Ждать, — сказала мать, не отрываясь от телефона. — Когда он поймёт, что мы не продаём и не боимся, он начнёт давить. Угрозы, поджоги, взломы. И тогда мы его возьмём за руку.
— А если он раньше нас возьмёт за горло?
— Для этого у нас есть ты, — мать подняла глаза. — И твоё лицо.
В шесть вечера позвонили в дверь.
Светлана подошла к глазку. На площадке стоял мужчина лет сорока, в дорогом пальто, с папкой в руках. Улыбался. Очень вежливо. Очень профессионально.
— Здравствуйте, я по вопросу капитального ремонта, — сказал он в дверь. — Собственникам необходимо подписать согласие.
Светлана открыла. Но не широко — на цепочке.
— Какая управляющая компания?
— «Городской стандарт», — мужчина улыбнулся ещё шире. — Вот документы.
Она взяла протянутый лист. Не читая, посмотрела на печать. Фальшивая — качественная, с голограммой и всеми делами, но в её глазах фальшивка видна сразу. Не потому, что она эксперт. Просто она видела такие же на спецоперациях в Приднестровье.
— А кто главный инженер?
Мужчина чуть замешкался.
— Виктор Петрович Козлов.
— Виктор Петрович умер в прошлом году, — сказала Светлана. — И работал он в «Жилсервисе», а не в «Городском стандарте». Вы бы документы подготовили, прежде чем ходить.
Пауза. Мужчина перестал улыбаться.
— Вы, наверное, не в курсе последних изменений…
— Я в курсе всего, — перебила она тихо. — Передайте своему Волку: эту квартиру не продают. Эту квартиру охраняют. И если он не хочет проблем с людьми, которые знают, что такое настоящая угроза — пусть идёт дальше. Скажите ему: Красная Шапочка передаёт привет.
Мужчина побледнел. Не сильно — но Светлана заметила, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул.
— Как скажете, — он попятился к лестнице. — Ошиблись этажом. Извините.
Дверь захлопнулась. Светлана сняла цепочку и повернулась к бабушке, которая стояла в коридоре с электрошокером наготове. И в маске.
— Ты зачем маску надела?
— А вдруг он меня узнает?
— Он тебя и так узнал бы. Ты единственная бабка в посёлке, которая держит электрошокер как кинжал.
— Зря, — сказала бабушка, пряча оружие в карман халата. — Я хотела его опробировать.
— На живом?
— На живом лучше видно эффект. И потом, он бы побежал быстрее. Полезно для сердца — разгонять кровь.
Маргарита Павловна вышла из кухни с чашкой чая.
— Я записала номер его машины. И приметы. И то, что он сказал про Виктора Петровича. Это уже состав преступления — мошенничество в особо крупном размере.
— Но документы же фальшивые?
— Документы — да. Но подпись под ними — настоящая. Кто-то из соседей уже повелся. Или запугали, или заплатили. Это мы выясним.
Светлана вздохнула и пошла на кухню.
— Я в отпуске, — напомнила она себе вслух. — У меня две недели законного отдыха. Я должна лежать на диване, смотреть дурацкие сериалы и есть пирожки.
— Вот и отдохнёшь, — ласково сказала бабушка, садясь напротив. — С небольшой дракой. Для аппетита.
— И для тонуса, — добавила мать.
— И для справедливости, — закончила бабушка.
Они допили чай. За окном стемнело. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Светлана посмотрела на глушитель, который всё ещё лежал у неё в кармане. Потом на красную шапку, висевшую на стуле. Потом на бабушку, которая незаметно проверяла, заряжен ли электрошокер.
«Божий одуванчик», — подумала Светлана. — «С корнями в виде колючей проволоки».
Отпуск продолжается.
День третий
Утро в доме Красновых началось со звонка в дверной звонок. Не как обычно, коротко и требовательно, а мелодично, с переливами, будто кто-то репетировал звонок для конкурса Евровидения.
— Это они, — кровожадно шепнула бабушка, натягивая маску на лицо. — Точно также звонили в дверь в Вене, в семьдесят третьем. Была засада.
— Там был солист ансамбля «Берёзка». С бутылкой водки, — уточнила мать, не отрываясь от бинокля.
— Вот именно. Засада. Ведь бутылка была одна.
Светлана подошла к двери, глянула в глазок. На площадке стоял мужчина лет тридцати пяти в узких брюках, водолазке и с папкой из переработанного картона. На бейджике значилось: «Ханс-Петер фон дер Хрюн, инициатива «Еврофорточка», Брюссель». Улыбка у него была такая отбелённая, что глаза резало.
— Здравствуйте! — сказал он радостно, когда дверь приоткрылась. — Я по вопросу грантовой поддержки локальных сообществ. Ваш посёлок победил в конкурсе «Народная дипломатия на пути к демократическому будущему».
— Поздравляю, — сказала Светлана, не снимая цепочки. — А кто нас номинировал?
Ханс-Петер замялся ровно на секунду.
— Анонимные доброжелатели. Такое часто бывает. Вы не впустите меня? Чай, печенье… обсудим транш в пять тысяч евро на развитие демократии в отдельно взятом доме…
— Пять тысяч? — из-за спины Светланы высунулась бабушка. — Шутить изволите? Да за такие деньги я вам даже свой рецепт винегрета не продам.
Ханс-Петер сделал вид, что не услышал.
— Да? Мало? Сумма обсуждаема. У нас есть гибкие инструменты…
— Гибкие, как позвоночник чиновника после пересчета бывших бюджетных денег? — поинтересовалась мать, появляясь из кухни с чашкой кофе. — А вы случайно не знакомы с Сергеем Волковым?
Улыбка Ханса-Петера чуть съехала в сторону. Совсем чуть-чуть — как курс евро перед выходными.
— Я не уполномочен обсуждать третьих лиц, — сказал он, доставая телефон. — Но могу показать презентацию. У нас там слайд про синергию. И про козлов.
— Про козлов? — переспросила Светлана.
— Это метафора. Козлы, лидеры в стаде баранов и все такое. Вы же понимаете?
— Я понимаю только одно, — бабушка вышла в коридор, держа в руках скалку. — Если вы сейчас не скажете, кто вас послал и зачем, я применю к вам метод «Колобок».
— Какой Колобок? Из сказки?
— Обычный такой. Круглый. Сначала испечём, потом съедим.
Ханс-Петер побледнел. Пятясь к лестнице, он зачем-то начал читать наизусть Маастрихтский договор, но сбился на статье про сельское хозяйство и спотыкаясь побежал вниз по лестнице.
— Европейский чиновник, — резюмировала мать, записывая его номер машины (электрический фургончик с наклейкой «Климат не ждёт»). — Продажный, трусливый и без чувства юмора. Классика.
— Но не Волк же его позвал? — спросила Светлана.
— Волк позвал бы кого-то посерьёзнее. А это так… приманка. Отвлекающий манёвр.
Не успели они допить чай, как в дверь снова позвонили. На этот раз звонок был властный, с хрипотцой, как у председателя колхоза с бодуна.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти в дешёвом костюме, с папкой и золотым зубом. Представился:
— Аркадий Степанович Медузов, начальник отдела по контролю за благоустройством районной управы. У вас тут, гражданочка, незаконная перепланировка.
— Какая? — искренне удивилась Светлана.
— А вот эта, — Медузов ткнул пальцем в стену. — И эта. И ванная не там, где должна быть по плану БТИ тысяча восемьсот сорок девятого года.
— Дому всего семьдесят лет, — сказала бабушка. — В сорок девятом тут даже сортир был на улице.
— Вот именно! — обрадовался чиновник. — А вы переделали. Я проходил и никакого сортира на улице не видел. Безобразие. Самоуправство. Уголовная ответственность по сто шестьдесят третьей статье, если я правильно помню.
Он многозначительно замолчал и почесал золотой зуб ногтем.
— Сколько? — устало спросила Маргарита Павловна.
— За уголовку — пятьсот тысяч. За мирное решение — пятьдесят и подпись — вот здесь, — Медузов выложил лист бумаги. Светлана взглянула: договор купли-продажи квартиры за десять процентов от рыночной цены.
— Вы серьёзно? — спросила она.
— Я, девушка, всегда серьёзен. Особенно когда у меня ипотека и двое детей в платном вузе. — Он наклонился и добавил шёпотом: — Волк — человек надёжный. Платит долями. Я уже две квартиры так оформил. Жильцы, правда, недовольны, но они же не юристы. А вы — умные люди. Подпишете — и живёте спокойно.
— Аркадий Степанович, — ласково сказала бабушка, беря со стола диктофон. — Вы не повторите последнюю фразу для протокола? Только членораздельно. И с фамилией.
Медузов замер. Потом медленно перевёл взгляд на диктофон. Потом на лицо Светланы. Потом на мать, которая уже набирала номер прокурора.
— Это не смешно, — сказал он тихо.
— Это очень смешно, — ответила Светлана, открывая дверь шире. — Вы только посмотрите на себя: чиновник с золотым зубом берёт взятку долями в недвижимости от бандита. Это же диагноз. Это даже не коррупция, это клинический случай.
— Я это так не оставлю! — пригрозил Медузов. – Я буду жаловаться на жильцовский произвол и незаконную аудиозапись невиновных чиновников
— Уже записали, — мать показала ему диктофон. — И отправили тремя разными каналами. В том числе в прокуратуру. И в вашу бухгалтерию. Там, кстати, у меня есть знакомые. Вы в прошлом месяце отчитались за три командировки в Сочи. В январе. Когда там был шторм. И вы сидели в номере с барышней. С пониженной планкой социальной ответственности и пили… чай. Я проверяла.
Медузов посерел. Потом позеленел. Потом попытался выхватить диктофон, но Светлана легонько взяла его за запястье — просто чтобы он успокоился.
— Не надо, — сказала она мягко. — Вы же не хотите, чтобы я показала вам, где у человека находится семь болевых точек одновременно?
Медузов захлопнул папку и выбежал вон быстрее, чем Форест Гамп во Вьетнаме. На лестнице он споткнулся о собственный портфель, выронил ключи и уехал, не попрощавшись.
— Два за утро, — констатировала бабушка, записывая в блокнот. — Европеец и наш. Наш был трусливее. Это хорошо. Значит, совесть ещё есть.
— Или просто умнее, — поправила мать. – Хотя вряд ли.
Ровно в полдень позвонил Волк.
Не в дверь — на стационарный телефон. Бабушка взяла трубку после первого гудка.
— Слушаю, — сказала она таким тоном, будто принимала доклад у начальника генштаба.
Голос в трубке был приятный, вкрадчивый. Без угроз. Даже с намёком на уважение.
— Зинаида Семёновна, я восхищён вашей выдержкой. И выбором внучки. Честно. Я предлагаю сделку, от которой вы не захотите отказаться.
— Валяй, Аль Капоне доморощенный, — сказала бабушка, включая громкую связь.
— Вы продаёте квартиру по рыночной цене. Я перевожу деньги в евро. Ваша семья уезжает в Европу, где уже есть подготовленная квартира в пригороде Вены. Ханс-Петер поможет с документами. Вы получаете пенсию, внучка — спокойную жизнь. Я получаю объект.
— Какой объект? — спросила Светлана, наклоняясь к трубке.
Волк помолчал.
— Вы знаете, какой. Под посёлком есть кое-что. Семьдесят метров бетона, три уровня защиты и то, что было заложено в семьбесят седьмом. Ваша бабушка знает. И я знаю. И европейцы знают. Они готовы заплатить. Не пять тысяч, а пять миллионов. Евро. Наличными.
— А вы кто в этой цепочке? — спросила мать. — Посредник? Шестёрка?
— Я тот, кто умеет разговаривать с чиновниками на их языке, — усмехнулся Волк. — С нашими — на языке взяток. С европейскими — на языке грантов и климатической повестки. Кстати, Ханс-Петер не просто так приходил. Он официальный представитель комитета по санкциям. Если вы не продадите, посёлок включат в следующий пакет. За «поддержку недемократических режимов». А наши бюрократы очень обидчивые. Они могут и дорогу не отремонтировать.
Бабушка взяла паузу. Посмотрела на Светлану. На мать. На красную шапку, висевшую на стуле.
— Скажи, Серёжа, — спросила она ласково. — А ты сам-то где был в восемьдесят седьмом?
Тишина в трубке затянулась.
— Я был там, где и вы, — ответил он наконец. — Только с другой стороны двери.
— Понятно, — бабушка положила трубку. — Всё понятно.
Она повернулась к семье.
— Это не бандит. Это наш бывший. Перебежчик. Работал на внешнюю разведку, потом завербовали европейцы. Теперь он выполняет их грязную работу. А под видом риелтора — ищет старый схрон. Объект «Гриб». Там лежит то, что мы прятали от комиссии ЕС в девяносто первом.
— И что там? — спросила Светлана.
— Документы, — вздохнула бабушка. — Кто, кому и сколько платил. Из наших — европейским чиновникам. За молчание. За отмену санкций. За «особые отношения». Если это всплывёт — пол-Брюсселя сядет. Вот почему они так хотят получить доступ. И вот почему Ханс-Петер приехал с грантом.
Светлана рассмеялась. Громко, от души, так что бабушка даже удивилась.
— Ты чего?
— А вы понимаете, что мы сейчас — единственные, кто может положить всю эту европейскую коррупцию на лопатки? Две бабки, майор спецназа и кот? Против еврочиновников с отбелёнными зубами?
— Это называется «асимметричный ответ», — сухо сказала мать. —
— Итак, — бабушка надела красную шапку поверх своей медицинской маски. — План такой. Звоним замминистра. Он присылает людей с лопатами. Мы вскрываем объект «Гриб». Достаём папки. Потом я звоню своему знакомому в Европарламент — он старый, честный и пел в ансамбле «Березка». И мы устраиваем маленькую геополитическую революцию.
— А Волк? — спросила Светлана.
— Волк получит то, что заслужил. — Бабушка улыбнулась. — Европейскую пенсию по старости. В нашей колонии.
Внизу хлопнула дверь. Светлана выглянула в окно — серая «Газель» без номеров уже стояла у подъезда. Из неё выходили люди в гражданском с планшетами и чёрными коробками.
— Начинается веселье, — сказала она, натягивая красную шапку. — Мам, бабушка, держитесь.
— А ты? — спросила мать.
— А я пойду поговорю с европейцами. По-русски. С акцентом. И с глушителем в кармане. Для убедительности.
Она вышла на лестницу. Дверь закрылась.
Внизу, у подъезда, Ханс-Петер фон дер Хрюн всё ещё сидел в своём фургончике и что-то нервно строчил в телефоне. Увидев красную шапку, он попытался улыбнуться, но улыбка не задалась.
— Фрау Краснова, — начал он. — Давайте обсудим компромисс…
— Компромисс? — перебила Светлана, садясь рядом с ним на скамейку. — Ханс-Петер, в России компромисс — это когда тебя не похоронили, а просто уволили. Сейчас я вам расскажу про три статьи Уголовного кодекса, про конфискацию имущества и про то, как ваш комитет по санкциям будет выглядеть на завтрак в программе «Вести».
Она достала телефон и показала ему список из восьми фамилий. Европейских фамилий.
— Узнаёте? Это ваши плательщики. Те самые, которые парились с нашими чиновниками в одной бане. А может, и не парились. Но платили — точно. У нас есть доказательства. Хотите посмотреть?
Ханс-Петер побелел как лист бумаги, из которой делают евро.
— Я… я просто приехал за грантом…
— А уедешь ты за ордером, — ласково сказала бабушка, неожиданно появившись из-за угла с электрошокером. — Если, конечно, не расскажешь своим начальникам, что «объект Гриб» пуст. Документы уже в Москве. А здесь только винегрет и кот.
— Кот? — переспросил Ханс-Петер.
— Кот — это я, — сказал кот, вылезая из «Газели». Но это уже совсем другая история.
Светлана встала, поправила шапку и посмотрела на запад, туда, где пряталось солнце и прятались европейские чиновники с нечистыми руками.
— Передайте своим, — сказала она громко. — В следующий раз, когда захотят купить российскую квартиру за гранты, пусть сначала научатся отличать перепланировку от национальной безопасности. А то выглядите смешно. Как ваш Маастрихтский договор после третьей статьи.
Она развернулась и ушла в подъезд. Бабушка — за ней.
— Внученька, ты была великолепна, — сказала Зинаида Семёновна, закрывая дверь. — Особенно про баню.
— Это была правда.
— Я знаю. Я там была. В смысле, на слежке. В смысле, не важно.
Они сели пить чай. За окном фургончик Ханса-Петера дал задний ход и укатил в сторону границы, оставив после себя запах перегоревшей климатической нейтральности.
— Отпуск, блин, — сказала Светлана, откусывая пирожок. —Европа. Мать её.


День четвертый
На следующее утро посёлок Грибовка готовился к встрече высоких гостей. Не потому, что кто-то предупреждал, а потому что бабушка Зинаида с пяти утра мыла полы в подъезде хлоркой такой концентрации, что у тараканов сами собой отваливались усы.
— Будут знать, как соваться в чужой огород с грантами, — приговаривала она, натирая перила до зеркального блеска. — У меня, между прочим, во времена холодной войны был личный рекорд: три агента ЦРУ заплакали, когда я прочитала им их же шифровки вслух с выражением.
— Бабуль, они плакали от ужаса или от того, что ты читала с акцентом? — спросила Светлана, жуя пирожок.
— Какая разница. Главное — осадок остался.
Маргарита Павловна, вооружившись биноклем и вторым кофе, сидела на подоконнике и комментировала обстановку:
— В 7:30 со стороны трассы въехал микроавтобус с затемнёнными стёклами. Номер — нейтральный, но краска свежая. Внутри, судя по оседанию подвески, сидит пять человек и один толстый кейс.
— Это не кейс, — поправила бабушка, не поднимая головы от ведра. — Это переносной комплекс радиоперехвата «Гамбург-М». Закупали в 2018-м за три миллиона евро. Правда, он до сих пор работает на Windows Vista, и, если не ткнуть его три раза в левую кнопку — зависает.
— Откуда ты знаешь?
— Я его инструкцию на немецком переводила в 2019-м, когда сидела в «Сбербанке» в очереди. Читать было нечего, только реклама кредитов. А эта инструкция, между прочим, была шедевр. Они перепутали слова «абонент» и «абрикос». Три страницы про то, как абрикос должен лежать в зоне уверенного приёма.
Светлана чуть не поперхнулась чаем.
В 8:15 микроавтобус припарковался у дома № 7. Из него вышли пятеро. Все в серых костюмах, с беспроводными гарнитурами и лицами людей, которые съели не тот йогурт, но до сих пор не поняли какой.
— Европейская школа, — прокомментировала мать, подкручивая бинокль. — Обувь не начищена, галстуки не совпадают по цвету с носками. У третьего — пистолет торчит из кобуры, как у пионера галстук. Любители.
— Студенты, — поправила бабушка, выливая ведро. — Стажёры из отдела по борьбе с русскими бабками. Их послали на разведку боем. Если выживут — повысят. Если нет — спишут на климатический кризис.
Возглавлял группу мужчина лет сорока с бородкой «я филолог-международник и умею отличать Минск от Миннесоты». На бейджике у него значилось: «Дирк ван дер Бок, специалист по дезинформации». Он подошёл к подъезду, достал планшет и начал тыкать в него пальцем.
— Странно, — сказал Дирк своим спутникам с сильным акцентом, который выдавал в нём человека, учившего русский по аудиокниге «Три поросёнка». — GPS показывает, что здесь должно быть пустое место. Но стоит здание. Это... это дезинформация?
— Это дом, шеф, — сказал один из стажёров, который, видимо, был назначен самым умным, потому что умел завязывать шнурки. — Из бетона. Там живут люди.
— Не может быть, — Дирк нахмурился. — У меня в отчёте написано: «Объект Гриб расположен в зоне нулевой гражданской активности». Может, они спрятали дом? У русских есть такая технология?
В этот момент из подъезда вышла бабушка с мусорным ведром. Увидев делегацию, она замерла, как статуя, и скомандовала внутренним голосом: «Спокойно, Зинаида, это даже не второй ранг, это какой-то пятый. С ними справится и кот».
— Доброе утро, молодые люди, — сказала она ласково. — Вы к кому? Если к участковому — он на третьем этаже, пьёт чай с бубликом. Если к сантехнику — его уволили за профнепригодность после того, как он перепутал газ с водой. Тоже европейское образование, между прочим.
Дирк выпрямился и попытался изобразить дипломатичную улыбку. Получилось так, будто у него свело челюсть от переизбытка толерантности.
— Фрау... э-э-э... гражданочка? Мы проводим исследование локальной архитектуры. Нас интересуют подвалы. И бункеры. Не подскажете, где тут бункер?
— Бункер? — бабушка притворно задумалась. — А, есть один. Вон там, за туалетом. Там раньше картошку хранили, а теперь сидит Васька, наш дворовый кот. Он — местный диктатор. Требует дань сосисками.
— Кот-диктатор? — переспросил Дирк, записывая в планшет. — Это метафора? Или у вас действительно авторитарный режим на уровне одного мусорного бака?
— Авторитарный, — вздохнула бабушка. — Он даже выборы отменил. Говорит, что когти и так всё решают. Вы бы шли отсюда, пока он не проснулся. Вашего «Гамбург-М» ему на хвост намотать — как два пальца.
Дирк побледнел. Он не понял ни слова про «Гамбург-М», но слово «хвост» его почему-то испугало.
— Уходим, — скомандовал он. — Это засада. Они знают про комплекс. Третий канал слит.
Вся пятёрка, переглядываясь и спотыкаясь о собственные ноги, двинулась к дому № 7, где их уже ждала «Газель» без номеров. Но на полпути случилось непредвиденное.
Из-за угла выехала детская коляска, которую толкала молодая мама — Светлана, переодетая в домашний халат матери и с силиконовым пупсом внутри.
— Осторожно! — крикнула она по-английски с таким акцентом, будто всю жизнь прожила в Брайтоне. — Здесь дети! Вы что, против детей? Вы за санкции против детей?
Дирк замер. Его европейская этика включила режим «аварийной толерантности».
— Мы не против детей, — залепетал он. — Мы за разнообразие. И за климат.
— А за российских детей вы за? — спросила Светлана, приближаясь. — Или только за эстонских? Или за тех, у кого родители получили грант?
— Я... я... — Дирк начал пятиться и наступил на ногу своему же стажёру. — Это провокация. Это классическая русская дезинформация. Использование детей в политических целях!
— А использование бабушек в коррупционных целях — это этично? — из окна высунулась Маргарита Павловна с биноклем и диктофоном. — Мы всё записали. Ваше лицо. Ваши гарнитуры. И то, как вы искали бункер. У нас, между прочим, есть закон о противодействии шпионажу. Статья 276. Слышали про такую?
Дирк не слышал, но слово «статья» на русском действовало на него как красная тряпка на гиппокампа. Он развернулся и побежал.
Его стажёры — за ним.
Один из них, самый молодой и, видимо, не прошедший тренировку по ориентированию на местности, влетел прямо в открытую дверь подъезда, где его встретила бабушка со шваброй.
— Ой, извините, — сказал стажёр на ломаном русском. — Я заблудился. Где здесь выход к демократии?
— Демократия — налево, потом направо, потом через забор с колючей проволокой, — ласково сказала бабушка. — А если хочешь быстрее — просто скажи пароль.
— Какой пароль?
— «Евроинтеграция — это дорого и бессмысленно». Скажи три раза, и откроется портал в вашу штаб-квартиру в Брюсселе. Там вам как раз выдадут новые гранты на изучение русского юмора.
Стажёр попытался повторить, но сбился на втором слове и расплакался. Бабушка погладила его по голове шваброй и выставила на улицу.
— Идите, учите матчасть, — сказала она вслед удаляющейся «Газели». — В следующий раз, когда захотите купить русскую бабушку, приносите не гранты, а нормальные вареники. С вишней. И без клубничного соуса.
К вечеру посёлок затих. Ханс-Петер звонил ещё три раза, но каждый раз сбрасывал, услышав бабушкино «Алло, это справочная психбольницы для еврочиновников?». Волк не объявлялся — говорят, его видели на вокзале с одним чемоданом и очень нервным тиком.
Светлана сидела на кухне и смотрела местные новости. Ведущий радостно сообщил, что курс евро упал «по техническим причинам, связанным с потерей ориентации в пространстве представителями европейских финансовых структур».
— Хороший день, — сказала мать, отставляя пустую чашку. — Я, пожалуй, напишу отчёт. «Проведено профилактическое мероприятие по нейтрализации пяти агентов влияния с использованием швабры и конструктора Lego».
— А при чём здесь Lego? — спросила Светлана.
— У стажёра в кармане был конструктор. Думал, соберёт из него передатчик. Но не смог. Потому что инструкция была на русском.
Бабушка, которая уже спала в кресле с электрошокером в обнимку, вдруг открыла один глаз и прошептала:
— Внученька... а помнишь, я говорила про «асимметричный ответ»?
— Помню.
— Завтра будем учить кота говорить «нет» на немецком. Это их добьёт окончательно.
Светлана налила себе чай, надела красную шапку и улыбнулась.
— Отпуск удаётся, — сказала она. — Европа в осадке, бабушка в маске, кот с уставным лицом... Красота.
Она включила телевизор. Там какой-то европейский чиновник с отбелённой улыбкой объяснял, что Россия не должна трогать их гранты, потому что это «дестабилизирует климатическую повестку».
— Уже дестабилизировали, — сказала Светлана и переключила канал на передачу про ремонт.


День пятый
Утро пятого дня отпуска Светланы началось с того, что кот Василий, тощий, наглый и явно недокормленный бабушкой (которая прятала половину корма в тайник с патронами), устроил оперативную лежку на её красной шапке.
— Вставай, агент, — сказала бабушка, заходя в комнату с электрошокером в одной руке и миской с гречкой в другой. — Работа есть.
— Мяу, — сказал кот, что на его языке означало «отвали, я на пенсии».
— Нет, — перевела бабушка для Светланы. — Он говорит, что согласен, но требует двойную порцию сметаны и чтобы Ханс-Петер был унижен публично.
— Ты понимаешь кошачий язык?
— Дорогая, я в восемьдесят третьем расшифровала переговоры польского диссидента с его хомяком. Кот — это просто. Главное — смотреть в глаза и угрожать пылесосом.
Маргарита Павловна, уже в форме (домашний халат с нашивкой «Спецотдел» собственноручной вышивки), сидела за ноутбуком и изучала спутниковые снимки.
— Так, — сказала она, пододвигая чашку с третьим кофе. — Обстановка осложнилась. Этой ночью на границе области задержали микроавтобус с оборудованием для радиоэлектронной разведки. Водитель представился туристом из Люксембурга, который заблудился по дороге в Диснейленд.
— В Люксембурге нет Диснейленда, — заметила Светлана.
— Именно это его и выдало. Второй пилот — гражданин Бельгии — утверждал, что они везли гуманитарную помощь для бездомных хомяков. Хомяков не нашли, зато нашли три комплекта прослушивающей аппаратуры, инструкцию на фламандском и упаковку бельгийских вафель с истекшим сроком годности.
— Вафли — это серьёзно, — кивнула бабушка. — В моей практике ещё ни один шпион не попадался без вафель. Это их ахиллесова пята. Сладкая и слоёная.
Кот Василий тем временем спрыгнул с шапки, демонстративно обошёл миску с гречкой и уселся на спутниковый снимок, закрыв лапой стратегически важный объект.
— Он что, указывает нам цель? — спросила Светлана.
— Он указывает на место, где лежит его любимая колбаса, — вздохнула мать. — Но географически это совпадает с расположением дачи Волка. Придётся брать.
В 10 утра в дверь позвонили. На этот раз мелодия была из «В лесу родилась ёлочка», но исполненная на испанский манер — с траурными нотками.
На пороге стоял мужчина лет тридцати, в ярко-жёлтых брюках, розовых подтяжках и с бабочкой в горошек. На груди — бейджик с надписью: «Жан-Клод Пети, независимый журналист, свобода слова без границ».
— Здравствуйте! — сказал он с французским акцентом, который звучал так, будто он проглотил багет и теперь пытался его выкашлять. — Я пишу статью о русском гостеприимстве. Можно войти? Я принёс улитки.
Он протянул бабушке банку с чем-то слизистым и подозрительно живым.
— Это что? — спросила бабушка, принюхиваясь.
— Эскарго! Настоящие, из Бургундии. Мы их везли три дня в термосумке. Они почти не испортились.
— Почти?
— Ну, трое умерли в дороге. Но остальные ещё дышат. Это считается деликатесом.
Светлана взяла банку, посмотрела на улиток, потом на Жан-Клода, потом на бабушку.
— Это отвлекающий манёвр, — шепнула она. — Пока мы отвлекаемся на улиток, его напарники проверяют подвал.
— У нас нет подвала, — так же шёпотом ответила бабушка. — Но пусть проверяют. Там только кот спит и мои закатки с подозрительным содержимым.
Жан-Клод, между тем, уже просочился в коридор, ловко обойдя мать с биноклем, и начал разглядывать стены с видом искусствоведа.
— О, какая интересная лепнина! — воскликнул он, трогая трещину на обоях. — Это, наверное, восемнадцатый век?
— Это двадцать первый, — ответила Маргарита Павловна. — Штукатурка отвалилась после того, как сосед сверху решил отметить день ВДВ. Если вас интересует архитектура, то в трещине можно разглядеть профиль Брежнева. Говорят, это приносит удачу.
Жан-Клод побледнел и быстро отодвинулся от стены.
— А можно посмотреть вашу ванную? — спросил он, нервно поправляя бабочку. — Я слышал, что в российских хрущёвках есть уникальная система водоснабжения...
— Ванная — это святое, — отрезала бабушка, вставая в дверях с электрошокером наизготовку. — Там хранятся наши семейные реликвии. И швабра. Вы не поверите, но эта швабра помогла задержать больше шпионов, чем вся ваша европейская контрразведка.
Жан-Клод нервно сглотнул. Его взгляд забегал. Он явно ждал подкрепления, но подкрепление, видимо, заблудилось по дороге к Диснейленду.
В этот момент из ванной вышел кот Василий. Неспешно, с достоинством олимпийского чемпиона. В зубах он держал чёрный продолговатый предмет, который пикал и мигал красным огоньком.
— Ах, — сказал Жан-Клод и начал медленно оседать на пол. — Это не моё. Честно. Я просто журналист.
— Это жучок, — констатировала Маргарита Павловна, беря предмет из кошачьей пасти и брезгливо вытирая его о халат. — Профессиональный, с гамма-коррекцией и возможностью подключения к спутнику. Такие ставят только натовские разведчики. Ваши, из Люксембурга, используют более дешёвые модели.
— Я ничего не знаю, — прошептал Жан-Клод, зажмурившись. — Я всего лишь хотел написать статью о супе.
— О каком супе?
— О борще. Моему редактору сказали, что борщ — это оружие массового поражения. Я должен был взять пробу.
Бабушка посмотрела на Светлану. Светлана — на мать. Мать — на кота, который уже успел умыться и теперь смотрел на Жан-Клода с выражением «я сожрал твоих улиток».
— Значит, так, — сказала Маргарита Павловна официальным тоном. — Вы, гражданин журналист, сейчас позвоните своему редактору и скажете, что объект «Гриб» пуст. Документов нет. Вместо них — банки с винегретом и агрессивно настроенный кот. Если вы этого не сделаете, мы сдадим вас участковому.
— Участковому? — Жан-Клод оживился. — Это же полиция? Я имею право на адвоката и на звонок в посольство!
— У нас участковый — дядя Витя, — ласково сказала бабушка. — Он тридцать лет ловит пьяных рыбаков и штрафует их за отсутствие удочки. Он не знает, что такое Европейский суд по правам человека. Зато он знает, как правильно заворачивать самогон в газету. Вы готовы встретиться с ним?
Жан-Клод представил себе дядю Витю — здоровенного мужика в ушанке с пузом, и его лицо приобрело цвет недозрелого лимона.
— Я всё скажу, — выдохнул он. — Только не надо дядю Витю. Я боюсь бородатых мужчин в тапках.
— Правильно боишься, — кивнула Светлана. — Теперь звони.
Звонок состоялся через полчаса. Жан-Клод, трясущимися руками, набрал номер в Брюсселе и, заикаясь, доложил, что «объект Гриб» — это фикция, а на самом деле там живёт «сумасшедшая русская семья с котом-шпионом, который умеет находить жучки и ест улиток сырыми».
В трубке повисла пауза. Потом раздался голос с таким акцентом, будто его владелец всю жизнь жевал кактусы:
— Жан-Клод, вы пили? Это же кощунство. Улиток надо есть с чесночным соусом.
— Я не пил! — закричал Жан-Клод. — Они заставили меня смотреть на швабру! Я видел страх в её глазах! Швабра живая!
На том конце положили трубку.
— Ну вот, — резюмировала бабушка, убирая электрошокер. — Ещё один европейский герой сломлен системой российского ЖКХ. Вы свободны, мсье. Можете забирать своих улиток. Но одну мы оставим коту. За заслуги.
Жан-Клод выбежал вон, забыв на подоконнике свою бабочку и блокнот с записями. В блокноте, как выяснилось позже, было написано: «Россия — это не страна, это квест. Уровень сложности: боже, зачем я сюда сунулся?»
Кот Василий, доев улитку (которая, кстати, оказалась резиновой — ещё одна подстава от европейских шпионов), свернулся калачиком на красной шапке и засопел.
— Вот видишь, — сказала бабушка Светлане. — А ты говорила, кота зря кормим. Он у нас теперь оперативный сотрудник. Причём самый эффективный. Потому что работает за сметану и не задаёт глупых вопросов про гранты.
Светлана взяла бабочку Жан-Клода, повертела её и вдруг заметила на обратной стороне микрочип.
— Бабуль, а это что?
— А это, внученька, передатчик. Слабенький, метров на сто. Они надеялись, что ты наденешь бабочку и пойдёшь с ней на свидание. И тогда они бы услышали, как ты обсуждаешь военные тайны за бокалом шампанского.
— Какие военные тайны? Я в отпуске!
— Военные тайны — это где лежит сметана и почему кот её охраняет с таким рвением. Европейцев это волнует больше, чем вы думаете. Они всерьёз считают, что наши коты — это биологическое оружие.
Бабушка выключила свет и добавила, уже в темноте:
— А вообще, внученька, я завтра звоню своему знакомому из Роскосмоса. Говорят, они ищут кота для эксперимента по невесомости. Отправим Василия на МКС. Пусть европейские спутники думают, что это новая ракета.
— А он вернётся?
— Коты всегда возвращаются. Особенно если знают, где лежит колбаса.
Светлана легла спать, укрывшись пледом, и сквозь сон услышала, как бабушка шепчет коту:
— Завтра, Василий, новое задание. Надо сделать вид, что ты заблудился в посольстве Нидерландов. А я тебя буду искать с электрошокером. Это называется «дипломатический скандал». Очень весело. Веришь на слово?
Кот мявкнул. Светлана решила, что не хочет знать, что это значило.
 
День шестой. Последний
Утро началось с того, что бабушка Зинаида Семёновна пыталась привязать к коту Василию беспроводной микрофон с помощью бантика из фольги. Кот, имевший богатый опыт противостояния спецслужбам, уже успел сжевать два передатчика и сейчас методично точил когти о новенький «Гамбург-М», который европейские шпионы забыли вчера, так поспешно улепетывая на микроавтобусе.
— Бабуль, — Светлана вышла на кухню, сжимая в руке кружку с остатками вчерашнего чая. — Почему моя красная шапка плавает в аквариуме?
— Это не аквариум, внученька, — не оборачиваясь, ответила бабушка. — Это оперативная ёмкость для вымачивания улик. Шапка — теперь вещественное доказательство. Ты вчера в ней разговаривала с Жан-Клодом. На ней наверняка отпечатки его страха и французского пота.
— У него был бельгийский пот, — поправила Маргарита Павловна, появляясь в дверях в полной боевой выкладке: домашний халат, бинокль на шее, в одной руке — диктофон, в другой — вчерашняя швабра, которую она теперь называла «универсальным средством психологического воздействия». — Бельгийский пот пахнет вафлями и разочарованием. Это важно для отчёта.
Светлана молча выудила шапку из трёхлитровой банки с огурцами (аквариума в доме никогда не было), отжала её и надела на голову. Рассол капал на пол.
— Всё, — сказала она с интонацией человека, который решился на крайние меры. — Я уезжаю. Отпуск кончился. Я звоню замминистра и говорю: «Заберите меня отсюда, тут бабушка шпионов шваброй ловит, а кот знает больше, чем ГРУ».
— Поздно, — хором сказали мать и бабушка.
В этот момент в дверь позвонили. Но не по-человечески. Сначала два коротких, потом один длинный, потом «Смешарики» на двадцати секундах.
— Пароль «Пирожок», — шепнула бабушка и метнулась к глазку.
На пороге стоял… никто. Пустая лестничная клетка. Только на коврике лежал запечатанный конверт из крафтовой бумаги, перетянутый бечёвкой, и пахло от него дорогим табаком, жжёной резиной и почему-то мандаринами.
Светлана открыла дверь, подняла конверт. Внутри была открытка с видом Брюсселя. На развороте — текст, напечатанный на машинке:
«Уважаемые дамы! Поздравляю с победой в первом раунде. Вы очень смешные. Но игра только начинается. Ваш кот Василий — это, конечно, сильно. Но у нас есть гусь. Боевой. Подготовленный. Он умеет считать до трёх и открывать холодильник. Ждите гостей. P.S. В следующий раз я приду сам. Без швабр, пожалуйста. С уважением, Волк (настоящий). P.P.S. Красная Шапочка, вы мне нравитесь. Встретимся в лесу».
Три женщины уставились на открытку. Кот Василий, на секунду оторвавшись от поедания последнего жучка, выразительно посмотрел на конверт и сказал:
— Мяу.
— Он сказал «гусь — это не страшно», — перевела бабушка.
— Нет, — возразила Маргарита Павловна, поправляя очки. — Он сказал «гусь — это вкусно». Разница принципиальная.
— А вот это, — бабушка ткнула пальцем в постскриптум, — это уже интересно. «Встретимся в лесу». Кто-то явно пересмотрел старых «Крепких орешков». Но знаешь, что, внученька? Лес — это наш дом. Там каждый куст помнит, как мы в восьмидесятом ловили американского дипломата на сборе черники.
— Ты мне не рассказывала, — сказала Светлана.
— Он просто хотел варенья. Честное слово. Но у него не было визы. Пришлось задерживать.
Маргарита Павловна тем временем уже открыла ноутбук и что-то быстро стучала.
— Так, я запустила проверку по базам. «Гусь боевой». Звучит как название какой-то секретной программы. Может, это кличка. Может, позывной. А может, они действительно натаскали гуся. Такое уже было в КГБ в семьдесят пятом. Эксперимент «Кряква». Гусь тогда сожрал все улики и улетел в Турцию.
— А почему в Турцию? — спросила Светлана.
— Кто ж его знает. Может, там оливки лучше.
Бабушка тем временем надела поверх халата ватник, заправила электрошокер за голенище шерстяного носка и пристегнула к поясу скалку.
— Я готова, — сказала она. — Едем в лес. Показывать этому Волку, где раки зимуют. А заодно проверим, не выросли ли грибы после вчерашнего дождя.
— Какие грибы? — не поняла Светлана.
— Опята, — серьёзно ответила бабушка. — А также улики, вещдоки и возможно, его европейские деньги. Они, дураки, всегда прячут наличку в дуплах. Думают, мы не догадаемся. А мы догадываемся. Потому что у нас бабушки каждый день в лес ходят.
— Не за деньгами, — уточнила мать. — За грибами. Просто иногда деньги попадаются. Как бонус.
Светлана вздохнула, сняла с верёвки другую красную шапку (запасную, мама связала сразу десять на всякий случай), надела её поверх рассоленной и сказала:
— Ладно. Один день. Один лес. Один гусь. Но если я увижу хоть одного европейца с отбелёнными зубами — я звоню в Генштаб.
— Звони, — разрешила бабушка. — Они как раз хотели провести учения «Внезапная проверка боеготовности Грибовского лесничества». А то скучно сидят, ракеты считают.
Они вышли из дома. Кот Василий, недолго думая, запрыгнул Светлане на плечо, как попугай, и принял стойку «замри, враг идёт».
— Он что, с нами? — спросила Светлана.
— Он старший группы, — сказала мать. — У него допуск к «Совершенно секретно». И вообще, он лучше любого GPS знает, где в лесу спрятана колбаса. А там, где колбаса — там и шпионы.
Лес встретил их запахом прелых листьев, сыростью и едва уловимым ароматом жареного мяса из ближайшей беседки, где какие-то подозрительные личности в камуфляже жарили шашлык и громко обсуждали курс биткоина.
— Агенты, — шепнула бабушка, пригибаясь к земле. — Снаружи — алкаши, внутри — диверсанты. Смотри, у третьего наколка «EU» на бицепсе.
— Это тату, — возразила Светлана.
— А я про что. Западная пропаганда прямо на теле. Вот что с молодёжью делает Евровидение.
Вдруг из кустов вылетел… гусь.
Не просто гусь. А гусь в бронежилете. Маленьком, явно сшитом на заказ, с кармашком для рации. У гуся были такие глаза, что Светлана сразу вспомнила инструктора по рукопашному бою в училище. Тот же взгляд: «я тебя научу жить, а ты плакать будешь потом».
— Бабуль, — тихо сказала Светлана. — Ты это видишь?
— Вижу. Это «Гусь-2.0». Натовская разработка. — Бабушка достала электрошокер. — У него три режима: атака, отступление и «ути-пути». Сейчас он в режиме атаки.
Гусь грозно зашипел, вытянул шею и сделал шаг вперёд. Светлана сделала шаг назад. Кот Василий спрыгнул с плеча, выгнул спину и… подошёл к гусю, сел напротив и начал умываться.
— Что он делает? — испугалась мать.
— Сворачивает переговоры, — спокойно ответила бабушка. — Сейчас будет мяукать о погоде. А потом — удар в спину.
И действительно. Кот, дождавшись, когда гусь на секунду отвлекся на пролетающую ворону, молниеносно цапнул его за бронежилет, содрал липучку и скрылся в кустах с победным «мяу».
Гусь, оставшись без брони, растерянно заморгал, повернул голову, посмотрел на Светлану и сказал человеческим голосом (!!!):
— Это нечестно. Мне его в Брюсселе выдавали под расписку.
Из кустов вышел Волк.
В жизни он оказался не похож на бандита. Скорее на уставшего бухгалтера в дорогом пальто. Только глаза — быстрые, цепкие — выдавали в нём профессионала. Он развёл руками, улыбнулся (искренне, что было особенно страшно) и сказал:
— Красная Шапочка. Серая Мышь. Маргарита Павловна с биноклем. И кот, который только что обезвредил натовского гуся. Я сдаюсь.
— Вот так сразу? — не поверила Светлана.
— А смысл? — Волк кинул на землю пистолет (оказался зажигалкой в форме пистолета). — Вы три дня уничтожали моих лучших людей. У меня Медведь теперь в психушке, он повторяет «ширинка» и плачет. Лиса уволилась, потому что вы взломали её телеграм-канал и написали там, что она любит Бони. Сова с нотариальной конторой сбежал в Тамбов. А европейцы отозвали гранты. Сказали: «Россия — это слишком». Даже улиток жалко.
— А гусь? — спросила бабушка, ласково погладив бронежилет.
— Гусь — это моя последняя надежда. — Волк вздохнул. — Мы его два года учили. Он знает три языка: русский мат, немецкую философию и как открывать консервную банку. Но ваш кот... Ваш кот — это что-то за гранью.
Кот Василий в этот момент вернулся из кустов, держа в зубах упаковку финских сосисок. Никто не спросил, где он их взял.
— Хорошо, — сказала Маргарита Павловна, складывая руки на груди. — Вы сдаётесь. Что дальше?
— Дальше, — Волк сел на пенёк и вытер лоб платком с монограммой «ЕС», — я рассказываю всё про схрон «Гриб». Про документы. Про то, кто из европейских чиновников брал наши деньги. А вы обещаете, что меня не посадят. Я буду работать на вас.
— Так не бывает, — усмехнулась Светлана.
— А вот так. — Волк достал из кармана флешку в виде сырного шарика. — Здесь всё. Имена, даты, счета в швейцарских банках. Даже фотографии, как один еврокомиссар купается в фонтане с бельгийскими вафлями. Ваша бабушка оценит.
Бабушка взяла флешку, понюхала, лизнула и кивнула:
— Подлинник. Пахнет страхом и оливковым маслом.
Светлана посмотрела на мать. Мать — на бабушку. Бабушка — на кота. Кот доедал третью сосиску и, судя по выражению морды, одобрял.
— Значит так, — сказала Светлана тоном, не терпящим возражений. — Волк работает на нас. Гусь — тоже. Кот получает звезду Героя. Бабушка — новую швабру. Мама — повышение. А я…
— А ты, внученька, — перебила бабушка, снимая красную шапку со Светланиной головы и надевая её на Волка, — ты едешь в отпуск. Настоящий. В Европу. Одна. Без котов, шпионов и грантов.
— Но...
— Никаких «но». Мы сами разберёмся. У нас теперь есть гусь-киллер и бывший враг с флешкой. А у тебя — право на две недели тишины и отсутствия новостей.
Светлана открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент гусь, оправившийся от шока, подошёл к ней, ткнулся клювом в колено и сказал:
— Уважаемая Красная Шапочка. Я буду скучать. Вы хорошая. Не то что эти... — он кивнул в сторону Волка.
Светлана закрыла рот.
Через час она сидела на лавочке у вокзала с билетом в один конец. Рядом стоял чемодан, набитый пирожками и новой шапкой (одиннадцатой по счёту). На плече спал кот Василий.
— Ты зачем привязался? — спросила она.
— Мяу, — ответил кот.
— Бабушка сказала «следи за ней»?
— Мяу.
— И передатчик в ошейник зашила?
Кот сделал вид, что не понял.
Электричка «Грибовка — Мухосранск» подала гудок. Светлана вздохнула, закинула кота на плечо, подхватила чемодан и шагнула в вагон.
Из окна она увидела, как на перроне появилась бабушка в маске и с электрошокером, мать с биноклем, Волк с гусем на поводке (у гуся снова был бронежилет, починенный скотчем) и ещё несколько человек в штатском с очень знакомыми лицами.
Бабушка помахала рукой и крикнула так громко, что услышал, наверное, даже Брюссель:
— ВНУЧЕНЬКА! ЕСЛИ ЧТО — ЗВОНИ! МЫ ЗА ТОБОЙ ПРИЕДЕМ! ДАЖЕ В ЕВРОПУ!
Светлана улыбнулась, поправила шапку и прошептала:
— Европа, мать её... Даже там от вас не скрыться.
Поезд тронулся. Кот Василий, проснувшись, выглянул в окно и вдруг выплюнул из пасти маленький чёрный предмет, который пикал.
— Это ещё что? — спросила Светлана.
Кот посмотрел на неё с выражением «а ты думала, это всё?».
Предмет замигал красным. А потом запищал голосом бабушки:
— Внученька! Это тебе сюрприз! Гусь сказал, что в Европе полно шпионюов! Мы проверили — правда! Так что не расслабляйся! И шапку не снимай! Она теперь с системой наведения! Пока-пока!
Светлана медленно опустилась на сиденье, закрыла глаза и громко, от души рассмеялась.
В соседнем купе какой-то мужчина спросил у проводницы:
— Это кто?
— А это, — вздохнула проводница, которая, судя по выправке, тоже была в запасе, — наша местная. Майор спецназа в красной шапочке. В отпуск едет. Надеюсь, Европа готова.
Поезд ускорился. За окном мелькнул лес, потом поле, потом вывеска «Добро пожаловать в Мухосранск».
Кот Василий достал из своего тайника третью флешку, лизнул её и спрятал обратно.
Светлана этого не заметила.
Но читатель — да.

Продолжение следует. Обязательно. Ибо гусь не прощает обид, а Европа ещё не знает, что Красная Шапочка едет в отпуск... с котом-агентом и шапкой, которая теперь наводит ракеты.