Ариозо кукушки. Главы 7, 8

Глава 7. Зарплата

Мать ушла в бухгалтерию получать зарплаты — и свою, и сына. Алик сидел на солнышке на скамеечке, курил и злобился:
— Перед мужиками стыдно. Работаю, работаю, а деньги она загребает. Как будто я придурок какой. Как с уродом обращается. Опять про Евгению Николаевну гадости распространяла. И не стыдно? Да если бы не «проклятущая Жежка», ни она, ни я здесь бы не работали. А эта уже открыто треплется, что скоро на место старой дуры сядет. Надо еще посмотреть, кто дура? Конечно дура, если такую, как моя мамочка, до сих пор терпит. Да уж, редкая змея. И чем только молодого начальника приворожила? Прямо в рот ей смотрит. А тот хорош, как баба, уже при людях с мамашкой кости перемывают «Женьке». Блаженная, что ли Николаевна? Правда, люди говорят, что она очень грамотная. А про мою ничего не говорят. Нет, говорят, что она ловкая. Может, и еще чего говорят, когда не слышу? Но то, что ее мало кто уважает, и к гадалке ходить не надо. Правда, слышал однажды, как Иван Васильевич ее с   й назвал, когда не видел, что я рядом. Повезло с мамашкой, ничего не скажешь. Напиться бы, или косячок бы сейчас. Вот ведь…! Ни копейки! Да, пошли все...!

Алик встал и направился в раздевалку. Надоело сидеть в полном одиночестве, нарастающая злоба кипела в нем. Вокруг ни души. Все ушли за деньгами. Он решил прошвырнуться по участку и пошарить немного денег. Так только, чтобы выпить. Микрорайон, где они жили с матерью, был по неписаному порядку поделен, и каждый на своем участке собирал и сдавал все, что принималось во вторсырье: макулатуру, металлолом, бутылки, тряпье. Алик был не в авторитете, поэтому его участок считался голодным. Тем не менее, кое-что для душевных потребностей он время от времени мог там насобирать. Но в этот раз, как назло, было пусто, даже бутылок не было, хотя он давненько не осматривал своего участка. Решил пойти к пивному ларьку в надежде встретить знакомых и угоститься в долг. Наудачу там оказался Витек, который опорожнял уже второй пластиковый стакан. На куске газеты пара вяленых рыбёшек и горка шелухи от уже распотрошенной. Витек смаковал очищенную тешку, запивая пивком. Алик подошел к нему.
— Что смурной такой? — безразлично, скорее, для поддержания разговора, спросил Витек.
— Да, мать…, опять зарплату перехватила. А на участке, как назло, словно дворники прошлись.
— Ну, дворники не дворники, а Макарыч уже не впервой на твоем участке шарит.
— Он что, старый хрен, порядка не знает?
 — Да, на кой ляд ему порядок. Он думает, если его сынки в шестерках у бригадира, так может себя вести, как шиш на заднице. На, выпей пивка, успокойся, — Витек протянул Алику кусок очищенной рыбки и пододвинул стакан с пивом.

Какое-то время они молча прихлебывали пиво, зажевывая его отодранными кусочками сушеной рыбы, обсасывая косточки и жир на шкурках от брюшка.
— Пусть вернет мои деньги, нечего на чужой территории шакалить, — без какой-либо интонации в голосе произнес Алик.
— Да надо бы давно на место поставить заразу.
— А пошли сейчас к нему. Вытряхнем кубышку.
— Погоди, давай еще я пивка возьму. Не оставлять же рыбу. Чего ее с собой таскать? — Витек исчез минут на пять-семь, вернулся с флаконом «Трояра», а потом купил уже на месте два стакана по пол-литра пива. Они быстренько дружно отхлебнули по большому глотку пива и дополнили емкости до краев «Трояром». По мере того, как наливались этим коктейлем, дискуссия о порядках и беспределе становилась все энергичнее. Парни распалялись в «благородном» негодовании все сильнее и сильнее.
— Ну что, пойдем намылим холку старому козлу? снова предложил Алик.
— А пойдем! Нечего спускать. Порядок для всех один, тяжело ворочающимся языком поддержал его Витек.

Макарыч струсил не на шутку. Захмелевшие дружки снова и снова подолгу жали на кнопку пронзительно дребезжащего звонка. А Витек периодически то барабанил в дверь кулаком, то, развернувшись и облокотившись на нее ягодицами, задником ботинка.
— Открывай, козел, а то дверь выломаем! Открывай! — нестройным дуэтом распалялись дружки,

Макарыч сначала дозвонился по телефону до старшего сына, а уж потом пошел к двери.
— Кто там? Чего хулиганите?
— Это я, Алик.
— Чего тебе?
— Разобраться надо. Лучше по-хорошему давай поговорим, а то дверь сейчас выломаю! — заорал к концу фразы Алик и закончил свой монолог тирадой такого витиеватого мата, что все родственники Макарыча по линии матери зашевелились в своих гробах.
— Что-то не похоже, — лисьим голосом из-за закрытой двери промямлил старик.
— Сказал по-хорошему, значит по-хорошему. Не зли меня, хуже будет! — Алик снова начал остервенело дергать дверь за ручку.
— Точно, безобразничать не будешь?
— Просто поговорить надо. Не нуди!

Щелкнул ключ в замке, лязгнула разболтанная щеколда, и прежде, чем старик успел по-настоящему испугаться, он был опрокинут на пол коридорчика и, задыхаясь в облаке тошнотворно-кислого перегара, бесполезно барахтался, пытаясь глотнуть чистого воздуха и выбраться из-под насевшего на него сверху парня.
— Ну что, хрыч, долго ты еще собираешься шакалить на моем участке? Или ты сейчас же отдашь мою долю, или... — в глазах у парня померкло от удара тяжелым ботинком в основание черепа.

Два дюжих молодчика выволокли бессознательного Алика на площадку и с силой швырнули вниз по ступенькам. От шоковой боли он на какое-то мгновение пришел в себя. но, стремглав сбежавшие вослед, сынки своего отца принялись метелить его ногами. Враз протрезвевший, Витек ужом ускользнул наверх, под самую крышу, и затаился там.


 Глава 8. Тревожный зной.

Теслиме проснулась, как всегда, очень рано. И не потому, что ей нужно было переделать много дел на сегодня, а просто так, по выработанной годами привычке. Скотину она больше не держала, не для кого было теперь. Так что не нужно было спешить разжигать очаг, греть воду, чтобы помыть вымя корове, торопиться подоить и выгнать в стадо вместе с овцами. делать надо было все быстро, и при этом ловить слухом, когда на том конце кишлака выстрелом первый раз щелкнет длинный, тяжелый хлыст Сунната, и эхо, отраженное от скал сая, затухающей, нечастой пулеметной очередью многократно повторит этот щелчок. А теперь? Куда спешить? Куда торопиться?

Теслиме после пробуждения даже не пошевелилась, тихонько лежала, не меняя позы, и немигающим взглядом смотрела в окно за верхнюю кромку горной гряды, откуда скоро должно появиться солнце. две небольшие снежные шапки, чудом не растаявшие в такую жару, уже начинали искриться золотом. Вот, наконец, первый раз щелкнул кнут. А вскоре мычащее и блеющее стадо под гиканье пастуха, сопровождаемое хлесткими ударами ременного кнута о пыльную кишлачную дорогу, неспешно протащилось мимо ее дома к пастбищу. Прозрачный утренний воздух наполнился запахом пыли и плотным скотским духом. Она не находила его ни противным, ни раздражающим, просто он был. Был частью ее существования. Запахи стада еще некоторое время повисели в воздухе, а потом утренний ветерок с гор выдул его из всех кишлачных закоулков. Уже другие запахи, разгоняемые неугомонными воздушными потоками, принялись блуждать по дворам и улочкам. дымились очаги и тандыры, сладко запахло горячими лепешками, пряным ароматом, поджариваемой в луке, баранины, молочно-солоноватым духом курта.

Вся эта жизнь была там, во внешнем мире. Это была другая жизнь. Теслиме теперь редко выходила к людям, так только, иногда в магазин за продуктами или на почту, отправить письма сыну и внуку. Иногда остановится, если ее окликнут сельские кумушки, постоит, послушает для приличия местные пересуды и сплетни, не вникая в их смысл и ничего потом не помня об этих разговорах. Иногда что-то отвечала односложно и неохотно на вопросы, обращенные к ней, в основном, о жизни сына, судьбах внука и его непутевой матери. И как только разговоры переключались на эту тему, а только именно эта тема волновала кумушек, Теслиме, сославшись на неотложные домашние дела, которых у нее почти не было, спешным шагом направлялась к себе, за глинобитный дувал, в свою маленькую крепость, где никто не станет срывать плохо заживающие корки с болячек ее израненной души.

 Сын писал редко. Алик писал почаще, но как ей не хватало посланий от самых дорогих людей в этой жизни, вмиг опустевшей после отъезда внука. Время теперь измерялось промежутками ожидания этих писем. А самым желанным гостем в ее доме был сельский учитель математики, который преподавал и некоторые другие предметы, а еще подрабатывал обслуживанием почты. У нее всегда были в доме наготове конфеты в подарочек дочке учителя, когда он приносил огромное светлое счастье в маленьком конверте. И если писем долго не было, конфеты старились, тогда она покупала свежие, а жесткие постепенно съедала сама. По одной, по две раздробит ножиком и попивает чаек, посасывая заложенные за щеку маленькие сладкие кусочки.

Теслиме лежала, не понимая, откуда взялась тревога, которая затрудняла дыхание, мелкой-мелкой дрожью блуждала по неподвижному телу. Сердце нет-нет да и метнется к самому горлу, с такой стремительностью, что, казалось, вот-вот разорвет грудь. Вся левая сторона ныла колючей, протяжной, болью.
— Надо подниматься. Лекарство выпить, что ли? Не захворать бы. Не к добру сердце так беспокоится. Ох, ох, ох! Как бы чего не случилось. да, что ж так тревожно на душе? — она медленно поднялась, отработанными до автоматизма движениями, не фиксируя в сознании свои действия, аккуратно заправила постель и медленными шаркающими шажками направилась в кухню.

Выпила таблетку и, для верности, накапала в маленькую рюмочку капель двадцать успокоительного. Едва успела пригубить, как вдруг ноги стали ватными, внутри все ухнуло вниз, в глазах потемнело. Теслиме только и смогла, вцепившись в край стола руками, опустить, свое ставшее непослушным тело на табуретку да притулиться в угол между столом и стенкой. Сколько она так просидела? Правая рука по-прежнему сжимала столешницу, а левая безвольно свисала вдоль тела. Глаза были полуприкрыты, но сознание блуждало в туманном мареве. Когда в голове начало проясняться, она на плохо послушных ногах, по стеночке, добралась до кровати и легла поверх убранной постели. То ли провалилась в сон, то ли перед глазами вновь возникли картины сновидений прошедшей беспокойной ночи, но она, как наяву, как в кино, увидела все снова, до мельчайших подробностей,

Праздничный достархан на берегу сая. День такой ясный, Все счастливы. Она хлопочет, угощая Исмаила и Алика. Вот только Исмаил, вроде бы и веселый, но что-то во взгляде такое... 1Iромелькнет иногда и спрячется. Что-то тревожно-тяжелое... Но им так хорошо втроем! Такое счастье! Вдруг небо потемнело, подул холодный ветер, смел еду с достархана, а полотно взметнул и, как огромный платок, накинул на Теслиме. Когда она, наконец, выпуталась из этого плена, то мужа и внука рядом не было. Со страхом начала высматривать вокруг, обшаривать глазами все горы. И увидела! далеко-далеко, вверх по саю, Исмаил уводил за руку Алика. Она истошно кричала, умоляла их вернуться, но ветер уносил крики в сторону. А они уходили быстро-быстро и вскоре совсем скрылись. Ветер стих, но светлее не стало. Сумеречность становилась такой плотной, что дышать было уже нечем. Теслиме широко распахнула глаза. Вот почему она проснулась утром с тяжелым сердцем. Этот сон. Она поняла, она все поняла. Это предчувствие страшной, неизбежной беды. Она прогоняла от себя страшные мысли, молила Аллаха пожалеть мальчика, но не могла даже пошевелиться. А тихие слезы отчаяния и невозможности изменить предначертанное потоками лились из глаз и по вискам стекали на подушку.

Несколько дней она прожила, как во сне, в отрешенном от всего земного оцепенении. Наконец, изнуряющая душу невыносимость этого состояния привели ее на почту. Теслиме по срочному тарифу заказала переговоры. Часа полтора ожидания довели ее до полуобморочного состояния, когда барабанные перепонки осколками разорвавшейся гранаты рассекли два простых, но неожиданно прозвучавших слова:
— Апа, Россия!

Теслиме сделалась и вовсе нелюдимой. Со двора больше не выходила. Изредка навещал ее учитель. Наконец, обеспокоенный ее состоянием, он решился написать Сергею, благо адрес его он знал наизусть, часто приходилось подписывать конверты старой женщине. Письма теперь ходили долго, да и отпуск удалось оформить не сразу, поэтому сын приехал только через два месяца. Порадоваться его приезду у Теслиме почти не осталось сил. Она уже не встала с постели. А через два дня тихо умерла под утро.