Ручейки

     Мне захотелось написать о своём детстве. С возрастом приходит понимание о главном. Наверное, я старею.
     Самые тёплые воспоминания детства были связаны с маленьким курортным городком Литвы, Друскининкай. Наши мамы работали там всё лето в курортной поликлинике, а мы, дети, набирались редкого в этих местах солнечного тепла и взрослели.
     Через город течёт река Неман и её воды уносят с собой маленький ручей Ратничеле. На берегу этой речки мы росли, гуляли под кронами огромных деревьев. Там я научился ездить на велосипеде и полюбил скорость.
     Vilnele, bek i Vilija, O Vilija – i Nemuna
     Воспоминания детства – 60-е годы прошлого века. Недавно закончилась вторая мировая война, казалось, что третьей не будет. Советский Союз казался вечной державой. Иногда в эту идиллию вплетались воспоминания о войне, но они были тихими и очень редко и со страхом включали в себя тему антисемитизма.
     Однажды мы с мамой шли по тропе "здоровья" в лесопарке. С нами была мамина подруга с дочкой – две женщины и два ребёнка. Мы вышли на поляну. Люди устраивали пикник у маленького озерца. В нём сидел молодой человек по плечи в воде. Рядом с ним на берегу в кресле пожилая женщина. Мама спросила их по-литовски: "Не холодная ли вода утром?" Молодой человек повернулся на голос и сразу понял, кто его спрашивает. Он приподнял своё сильное мускулистое двухметровое тело над поверхностью воды и разразился грубой бранью: "Еврейки недобитые! Вот я сейчас это и исправлю!" Наши мамы прибавили шаг. Мне стало страшно. Пожилая женщина на берегу тихо сказала мужчине: "Йонас, успокойся!" Двухметровое тело с плеском возвратилось в воду.
     Через пару лет мы с мамой должны были задержаться в Друскининкай до конца сентября. Маме надо было отработать ещё месяц, а я пошёл в местную школу. С первого дня дети в классе выяснили мою национальность и пообещали меня избить. Нам было по десять лет. В этой школе даже учительница била детей по пальцам линейкой и, как я не старался, мне тоже один раз попало. Не было больно, но очень обидно, потому что в это время весь класс смеялся надо мной. Каждый день после занятий я выбегал из школы первый и бежал очень быстро домой. Они не ожидали, что я уеду в конце сентября, поэтому я не был бит в конце концов. Но любовь к быстрому бегу у меня оттуда. Реки Литвы текут медленно, поэтому их можно обогнать.
     В Вильнюсе, где мы жили, в школах, в которых я учился, у меня было много друзей. Там меня не обижали. Потом был Каунасский политехнический. Наш первый выпуск Электронных Вычислительных Машин. Руководитель моей дипломной работы – единственный еврей на кафедре. Он прекрасно картавил, и мы студенты дразнили его между собой "клыска", потому что слово крышка он не мог выговорить. Работа была посвящена трассировке канальных соединений многослойных печатных плат. Прошло пол века, но я её ещё помню. Я тогда почувствовал закономерность, я её искал как одержимый, не спал ночами. Наконец, нашёл. Мне было двадцать лет. Я был счастлив. Но мой руководитель сказал мне, что он не принимает работу без математической формулы. На поиск формулы ушло ещё пару месяцев.
     Я стоял перед руководителем проекта, но он не хотел тратить время на вникание в детали. "Миша", – сказал он, – "мы получили последний Американский журнал, а там есть статья, посвящённая этой теме. Я переведу с английского и дам вам ознакомиться, её написали три профессора. Не надо торопиться." Через неделю мы сравнили две формулы, мою и американскую. Они совпали. "Миша вы держите в руках кандидатскую диссертацию!"
     Чем это закончилось? Ни чем. Я с блеском защитил диплом, ушёл из этой темы и больше никогда к ней не возвращался. Но на всю жизнь я запомнил этот потрясающий поиск решения, эти бессонные ночи, Бессилье и жажду ответа. И сам ответ, и неверие руководителя, и триумф в конце. С чем я могу это сравнить? С написанием стихов.
     Чем запомнился институт ещё, так это поездкой в стройотряд. Мне было  девятнадцать лет. Я решил пробиться в отряд, уезжающий в Якутию. Интересно, далеко от дома, романтично, очень большие деньги. Меня взяли. По квоте в отряде должны были быть: один русский, один поляк и один еврей. Я попал на место еврея и все остальные согласно расписанию.
     Моя бедная семья, узнав о моём счастье, собралась в полном составе, отговорить меня от поездки. Отец о чём то побеседовал с мамой и "слинял". Мама говорила, что если со мной что-то случится, она не сможет быстро приехать на помощь своему единственному сыну. Дед предлагал мне деньги сейчас же из своей пенсии. Бабушка причитала: "Ой, тебя убьют!" Надо сказать, что они все были немножко правы. Видя полную бесперспективность споров я пошёл на обман. "Ладно", – сказал я, – "поменяю на Смоленскую картошку." Мама не очень поверила, но все остальные были в полном восторге. Вечером я тихо сказал отцу правду. На этом всё закончилось. Меня не провожали в аэропорт.
     В первый же вечер из города Мирный я отправил в конверте трупы тридцати комаров, убитых на моей шее во время написания письма. Родители получили тела  комаров и потеряли покой. Два месяца мы работали там. Сначала я попал в бригаду копателей коллектора. Трое парней стояли сверху в яме и выбивали отбойными молотками слой вечной мерзлоты, трое внизу отбрасывали куски земли со льдом в сторону. Затем в яму заезжал трактор и вывозил землю прочь. Через несколько дней работы я начал терять чувствительность пальцев правой руки. Врач нашего отряда с садистским наслаждением вколола в мои пальцы иголку значка стройотряда, с  интересом заглядывая прямо внутрь моих зрачков. "Немедленно перевести на другую работу!" – потребовала она от мастера отряда. И меня сделали бригадиром по очистке коллекторов от мусора. Мусора было не много. Мы быстро проходили километры пути, работали ночами, днём спали. В первую же неделю зацепились за тяжёлую металлическую конструкцию, которую местные "мудрецы" уронили в канализационный колодец. Тянули её втроём, но не смогли вытянуть наверх. Потом пришли ребята из основного состава и с легкостью вышвырнули на поверхность Ну, что с нас взять было – бригада доходяг. Зато в этот же вечер я познакомился с местной девушкой. Она была молоденькая, маленькая, похожая на японку и немного под кайфом. Она быстро поняла, кто в бригаде главный, и назначила мне свидание. На следующие выходные я красиво оделся, надушился и мы вдвоём отправились в тайгу. Там на живописном берегу алмазной реки Ирелях я потерял девственность. Кто не пожалел об этом, так это сотни местных комаров, без всякого сопротивления с моей стороны, пивших и пивших мою голубую кровь четвёртой группы резус плюс прямо из попы. Это происшествие не осталось незамеченным ни в нашем отряде, ни в городе. Среди ребят из отряда мой рейтинг резко вырос и стал почти третьим после начальника отряда и мастера, обогнав всех бригадиров. Из города как-то вечером пришли двое парней. Один из них был пьян, не высокого роста – местная сявота, второй стоял за ним сзади и молчал для устрашения. Его рост значительно превышал мой. Меня подняли ребята из кровати. "Там двое хотят говорить с тобой!" – сказали мне. Я вышел в темноту. Сявота быстро объяснил расклад. Ты прекращаешь гулять с нашей девкой, иначе закон – тайга. Убьём, выбросим подальше, никто не найдёт. По тропинке в отряд шли мастер с командиром. Мастер тут же понял расклад. "Иди спать!" – сказал он мне. Они остались говорить вчетвером. Надо сказать, что командир отряда ростом своим давно перешёл черту в два метра, для Литвы – это нормально. Через пару минут ко мне подошёл мастер. "Миша", – спросил он, – "не спишь? Ты ведь не повезёшь девушку с собой в Литву, познакомить с родителями?" "Нет", – ответил я, – "не в планах". "Тогда слушай меня! Ты продолжаешь гулять с ней сколько хочешь и когда хочешь вне рабочего времени, а когда мы получим расчёт, мы разнесём этот город так, что камня на камне не останется". Получив такую неожиданную поддержку я продолжил свои "любовные" похождения до конца стройотряда.
     Надо сказать, что эти походы помогли мне в изучении Литовского языка. Я и до стройотряда пытался освоить его всеми силами, но мне не хватало живого общения. Русская школа, русскоговорящие друзья, факультативные занятия с учителями. Мой язык оставался накрепко приклеен к зубам. И тут мной заинтересовалась публика в отряде. Они хотели подробностей физиологического строения тела моей "возлюбленной". И громко хохотали, когда я отвечал на их шутки невпопад. Тогда один из парней, толстый и добрый, сказал всем: "Заткнитесь, он просто не знает этих слов. Я его научу." Поразительно, что одна углублённая лекция на тему мата в Литовском языке дала мне много больше чем заучивание наизусть стихов Саломеи Нерис. С этих пор мой рот уже не закрывался. Литовский мат вошёл в меня так же естественно, как и русский, и прочно занял всё свободное место.
    А как же антисемитизм. Он был и тут. Когда мы только начали работать и сидели на краю, выкопанной ямы во время короткого перекура, меня заметил бригадир соседней бригады. Он после работы отвёл меня в сторону и сказал, что если хоть раз увидит меня сидящим во время работы, то поговорит со мной ночью. Ночью, когда никто не видит, один на один. Ребята моей бригады пытались защитить меня, объясняя, что работаю как все, но это не действовало. "Все они одинаковые", – огрызнулся он, – "все не любят работать и выкручиваются". Я занимался спортом, но силы были не равные. Стоя рядом с этим качком я грустно смотрел ему прямо в пупок. После этого происшествия я сжал зубы и не вылазил больше из ямы на перекуры и, несмотря на все уговоры, продолжал долбить молотком вечную мерзлоту. Наверно, от этой работы пальцы так быстро потеряли чувствительность.
     Но всё подходит к концу. Заканчивалась и работа. Моя бригада пошла в местную баню, привести себя в порядок. Как они ошиблись! Городские власти задержали перевод денег стройотряду, пока не будет убрано озеро свежего говна, вытекшего недавно из канализационной трубы. "Надо!" – сказал мастер. И мы пошли в это место, которое до этого обходили сверху по улице. Вонь была жуткая. Широко разлившаяся субстанция поддёрнулась тонкой плесенью. Один из пареней сказал, что он в этом не будет участвовать. Пришлось поставить его на самое "чистое" место в цепочке. Сам я грузил вёдра и относил их к колодцу. Этот чистоплюй цеплял вёдра на крюк верёвки, а третий герой вытаскивал верёвку наверх и опорожнял содержимое. Когда процесс уже подходил к концу верёвка до того испачкалась, что брать её с собой в отряд не представлялось возможным. И тут вдруг тот, который был на поверхности неожиданно дёрнул верёвку сильнее чем обычно. Кусок дурно пахнущей грязи сорвался с неё вниз и, что бы вы думали, попал чистоплюю за шиворот, в то место, где грязная роба должна была защитить его чистый и единственный костюм, в котором ему завтра лететь домой. Очень долго вдоль коллектора по направлению к расположению отряда раздавался отборный мат на двух языках: Литовском и Русском. Я понял всё.
     Шло лето 1977 года. Я даже на мгновение не мог догадаться, что через семь лет в этом городе, стоящем на берегу реки Ирелях, притока реки Ботуобуя, притока реки Вилюй, впадающей в Лену, несущей эти воды к Северному Ледовитому океану, родится маленькая девочка Лена, которая станет со временем моей второй женой и родит мне четвёртого сына. Но это уже будет совсем далеко отсюда, почти через сорок лет, в Израиле.
     Когда я вернулся домой, мой отец спросил меня, почему я всем солгал? "Нет, я сказал правду, но только тебе одному", – ответил я отцу. И показал свою зарплату за два месяца работ. Бедняга отец, он получал такие деньги за пять месяцев работы ведущим инженером. Я с гордостью отнёс свою первую зарплату в сберкассу. Эти деньги понадобились мне через девять лет, сразу все.
     Жизнь евреев в Литве отличалась от жизни их в других уголках СССР. Местные органы государственной безопасности были по уши заняты борьбой со стремлением к свободе кореного населения республики. Еврейский вопрос в прибалтике решался просто: "Убирайтесь в свой Израиль!" Кто хотел убирался тихо и быстро. Поэтому Вильнюс стал перевалочной базой для всех "отказников" из центральных городов Союза. Они приезжали, устраивались на работу и через некоторое время подавали документы на выезд. "Еврей" – не национальность, а средство передвижения, шутили тогда. В нашей семье мнения разделились. Мать очень хотела отправиться в путь, отец тормозил. Он верил в вечность Советской власти, верил в коммунизм. Не нам судить наших отцов.
     Отец мой очень переживал за меня, когда в конце 80-х годов мы с молодой женой начали готовиться к отъезду в Израиль, учить язык, в нашей квартире располагалась библиотека еврейской литературы. В конце концов по решению руководства организации, в которой мы состояли, мы в количестве менее десяти человек отправились на первый съезд Литовского союза "Саюдис", который был собран в Нагорном парке Вильнюса. Наш руководитель развернул над нами бело-голубой флаг с шестиконечной звездой. Сам Ландсбергис под гром аплодисментов приветствовал нашу группу: "Наши евреи с нами!" Ваши евреи навечно остались с вами в ямах братских могил, господин Лансбергис. Через год мы уезжали на поезде в Вену, а оттуда в Тель-Авив. У меня остались пару рублей, которые мой друг, сопровождавший нас до границы, закрутил под деревянную ступеньку лестницы, ведущей на верхнюю полку в купе вагона. В Вене я отвинтил два винта. В вагон забежал местный меняла с криком: рубли, золото. Я продал ему эти деньги под испепеляющими взглядами вагоновожатого и купил жене бутылку сока. Здравствуй, свобода.
     Однажды мои знакомые из бывших "отказников" пригласили меня зимой на лыжный пробег в лесу. Была и цель – найти место расстрела Вильнюсских евреев в Панеряй. Шёл 1985 год, прошло сорок лет со времени ликвидации гетто в Вильнюсе. Мы долго плутали по сонному зимнему лесу перед тем как выехали на маленькую поляну. На краю поляны торчал металический ржавый столбик с надписью на двух языках: "В этом месте ... были уничтожены 30000 советских людей." Ни слова о евреях, о гетто. И удивительная теснота. Как можно было поместить столько нрода на таком крошечном пространстве! Оказывается, здесь были вырыты глубокие ямы для нефтехранилищ – их заполнили трупами. Всего мы нашли три таких места – одно рядом с другим. 90000 тысяч – всё еврейское население Вильнюса, кто не успел убежать в 41-ом. Все были тут. Стоя здесь я начал понимать, что такое история и как важно выбрать правильное место в жизни. И мне очень захотелось привести в этот мир много детей, ведь я был единственным ребёнком в семье, чтобы мой народ восстал из этого пепла.
     Каждый ребёнок в твоей жизни – он маленький ручеёк. Ты даёшь ему жизнь, растишь, питаешь, воспитываешь, чтобы потом и он продолжил этот твой путь. Из меня вышли четыре "ручейка" и ещё одного я усыновил. Жаль, больше не смог. Я уже вышел на пенсию, но ещё не вышел в расход. Моя работа помогла моей стране сбивать вражеские ракеты. Поэтому здесь растут много детей, не убитые нашими врагами. Каждый, кто смог, внёс свой вклад в защиту страны за деньги или без денег, кто теперь это считает? Бегите ручейки, бегите.
     Sakyk: tevyne mylime labiau mes uz gyvenima.