14. Унтерменш. Глава XIV

ГЛАВА XIV

1

Начало декабря выдалось напряжённым.

После обнаружения сигнала был обозначен приблизительный район, откуда мог работать радиопередатчик. За домами и квартирами велось скрытое наблюдение, от агентов и информаторов собирались данные о жителях, их контактах и подозрительной активности.

Когда поиск сузился до одной квартиры на Хорст-Вессель-штрассе, бывшей Габриэленштрассе, и не осталось сомнений, что радист обнаружен, оставалось лишь взять его.

Дом располагался не слишком удачно — много переулков и проходных дворов. Но все прошло гладко. Район оцепили, дом окружили, запасные выходы, окна, подвалы, чердаки заблокировали.

Радист готовился к радиосеансу — радиопередатчик был собран, рядом лежали наушники, шифры и документы. Все, как на тарелочке. Шельцке осмотрел аппаратуру, зафиксировал серийные номера и модели. Записные книжки с шифрами, журнал радиосеансов, личные вещи, письма, газеты, записки, фотографии, — все это изъяли, описали, упаковали и отправили в гестапо.



—...Макс Бергнер, двадцать восемь лет, сотрудник телеграфа. Ваше руководство характеризует вас как технически грамотного специалиста, дисциплинированного сотрудника, — спросил я.

Радист кивнул. Он сидел за столом, руки в наручниках дрожали. Его лицо было разбито — последствия первого допроса во время ареста.

— В вашей квартире обнаружен передатчик, журнал с частотами, шифрограммы… Предлагаю вам рассказать все самому. Это сэкономит ваше здоровье и мое время. Итак, ваш позывной. На какой частоте вы обычно передаете сообщения?

— Нет-нет! — пролепетал радист. — Вы неправильно поняли. Я не шпион. Я — радиолюбитель. Радио и все, что с ним связано вызывает мой живой интерес. Это же чудо, что твой голос преодолевает сотни километров, а ты можешь слышать голоса других людей из любой точки земли!

— Значит, ради интереса вы передавали шифровки ночью, короткими сеансами, прячась от пеленгаторов? — уточнил я.

— Я не прятался. Какая необходимость? Это были обычные технические тесты на помехоустойчивость... Еще обменивался сообщениями с другими радиолюбителями.

— И все? Исключительно тесты, общение и непременно код «семьдесят три» в конце?

— Не обязательно семьдесят три… Еcли на том конце женщина, то «восемьдесят восемь» [1], — улыбнулся радист.

— Тогда почему же вы не состоите в ферейне радиолюбителей? — спросил я.

— У меня нет лишних денег на членские взносы. Я лучше куплю что-то для радио. Например, лампы. У меня они просто летят! Вроде знаю, что нужно обеспечить правильный тепловой режим, что перегрев накала сокращает работу лампы… Понимаете, я использую исключительно Телефункен эль двенадцать… Хотя у меня есть один знакомый, у него Менде двести восемьдесят девять, тридцать четвертого года. Оригинальные радиолампы, включая кенотрон...

Радист говорил все смелее и оживленнее, помогал себе жестами, насколько это удавалось в наручниках. Он охотно рассказывал о радиоволнах, о чистоте сигнала и сложностях настройки аппаратуры, обстоятельно описывал устройство передатчика, проблемы питания от батарей, хвастался тем, как ему удавалось добиваться дальности связи. Все чаще мелькали термины вроде «интерференции», и мне становилось все сложнее следить за разговором.

— Подождите. То есть, вы хотите сказать, что проверяли только разборчивость сигнала, а не смысл? Для вас это были просто тестовые последовательности, как в радиолюбительских QSL-карточках? [2] — уточнил я.

— Ну конечно! Я был полностью сосредоточен на параметрах: уровень шумов, стабильность частоты, чистота... Я всегда думаю только о качестве эфира! Что мне сделать, чтобы вы поверили? Я готов сотрудничать! Я докажу свою невиновность! — радист с надеждой закивал головой и даже улыбнулся.

На первый взгляд он был больше похож на чокнутого радиолюбителя, чем на подпольщика. Впрочем, возможно, он намеренно сбивал меня с толку. Так это или нет, предстояло разобраться.

Я кивнул Тешнеру и Геллю.



Радиста били по почкам, по голове. Били кулаками, ногами, небольшой плетью — что-то вроде африканского шамбока. Хорошая вещица. У меня была такая же, когда я воевал в России. К несчастью, я потерял ее где-то в поезде, когда возвращался в Мюнхен.

— Хватит! — скомандовал я. Стонущего радиста снова усадили за стол.

— Бергер, неужели вы не понимаете, что вы - расходный материал? Радисты — расходный материал. Расходный, — повторил я. — Вас никто не спасет. За вас никто не вступится. Вы — смертник. Ваша судьба решена. И вашей семьи тоже. Ваша семья, ваша жена и дочери отправятся в концлагерь, вы понимаете это? Они отправятся туда из-за вас, Бергнер. Из-за отца, который их предал. Не будьте эгоистом. Подумайте о своей семье… Ваш позывной?

Радист трясся, хрипел, харкал кровью, но молчал. Тешнер схватил его за волосы:

— Отвечай, ублюдок! Твой позывной! Позывной! Сука вонючая, ты не понял? Ты труп! Труп! Только подыхать ты будешь долго, очень долго. Я тебе обещаю, дерьмо собачье!..

— Я клянусь! Я сказал все! Я не шпион! — закричал радист.



Приближалось время обеда. В животе уже урчало от голода. Оставив Бергнера на попечение Тешнера и Гелля, я вышел из допросной и, поднявшись в коридор, вдруг почувствовал какую-то вонь. Из дверей выглядывали другие сотрудники и тоже морщили носы.

— Откуда запах?

— Кто-то обосрался от радости, что сегодня пятница!

— Хватит ржать! — крикнул кто-то у меня за спиной. — Где Шторх? Пусть принимает меры! Иначе мы задохнемся!

В то же мгновение в коридор вылетел всклокоченный Шторх. С бешеными глазами он уставился на меня:

— Что Шторх?! Что?! Архив уже полным составом пожаловался, из столовой приходили, дежурный звонил! Кто еще сообщит мне о проблемах с канализацией?! Кто?! Вы, Шефферлинг? Ведь каждый считает своим долгом мне об этом рассказать лично!

Я поднял руки, показывая, что не имею к этому никакого отношения. Вдруг меня кто-то толкнул в спину. Я обернулся — Карл подталкивал меня быстрее тикать отсюда. Но не успели мы выйти на лестницу, как появился Мозер и, скривившись, громко спросил:

— Чем так воняет? Опять канализация? Шторху сказали?!

Шторх побагровел. Такой ругани от добродушного старика я не слышал за полгода службы ни разу.



Обедать пришлось не в слишком приятной атмосфере. Тем не менее, голод брал свое.

— Да, день будет долгим. Надо хорошо заправиться, — придвинул к себе тарелку Карл. — А я так надеялся уйти домой пораньше. Обещал Мине покататься на коньках. Куда там! Работы столько, совсем семью не вижу.

Карл отложил вилку, достал из кармана фотографию и с гордостью показал ее мне:

— Это Берта, моя жена. Клара, старшая дочь, Густав... он занимается фехтованием и имеет награды! И на лошадке малышка Мина, мое маленькое сокровище. Скучаю по ней.

— Хорошая семья, — ответил я с тем неудобством, которое вызывает чужое счастье. — В чем проблема? Меняй работу. Или перейди в отдел кадров, в тот же архив. Никаких задержек до полуночи, ночных вызовов. Будешь с семьей каждый вечер.

— Да я пробовал. Вернулся, — отвечал Карл. — Не смог. Скучно! Здесь постоянный адреналин. Какая-то разрядка что ли... Я уже не могу без этой работы, как и многие здесь. Кисну!

— Подай прошение отправить на фронт, — посоветовал я, — в фельдгестапо. Там не скиснешь.

По его изрытому оспинами лицу пробежала тень. Он поморщился, как будто у него началась изжога, и с достоинством ответил:

— Нет. Я нужен Германии здесь.



После обеда я забежал в кабинет за сигаретами. Когда закрывал ящик, случайно задел фотокарточку Алеси. Она упала со стола на паркет и разбилась.

— Проклятье... — выругался я. Стряхнув осколки, я поднял фотографию и убрал ее в стол.

...Прошла неделя с тех пор, как она сбежала. Было ясно, что она не собирается возвращаться — это после всего, что я для нее сделал!

Впрочем, у меня не было времени ни на обиды, ни на поиски. Но я направил в паспортный стол служебную записку о приостановке действия документов Алис Штерн до завершения проверки, это было необходимо в целях безопасности Рейха. То есть паспорт оставался у нее на руках, но был не просто бесполезным, а даже опасным — его номер отныне числился в «особых» списках полиции. Для повторного оформления требовалось положительное заключение гестапо, которое я давать не собирался. По крайней мере пока.



Я вернулся в допросную. Бергнер снова кричал. Судя по куче окурков в пепельнице и потным лбам Гелля и Тешнера работа была в самом разгаре. Тешнер загонял тонкие хирургические щипцы радисту под ноготь и медленно, частями срывал его. Гелль прижигал мясо раскаленной металлической линейкой.

— Полюбуйтесь, криминалькомиссар, бедняга обделался, — Гелль показал на темное пятно, расползшееся на брюках Бергнера.

— Что-нибудь сказал? — спросил я, прикуривая от зажигалки Тешнера.

— Ничего нового. Старая сказка. Радиолюбитель, ни в чем не виноват.

Я разрешил оперативникам немного передохнуть и подошел к радисту — он был тем еще "красавчиком". Я затянулся и выдохнул дым ему в рожу:

— Послушай, фанат радио, с тобой как-то скучно. Может пригласим сюда твою жену? Или сестру, она помоложе. Пообщаемся с ними по коду «88».

Тешнер и Гелль ухмыльнулись. Радист стиснул кровавые зубы и дернулся вперед, на меня. Беспомощный рывок, если учесть, что он был крепко привязан к железному стулу.

— Подонок! Будь ты проклят, урод! — брызгая кровавой слюной прохрипел он.

— В самом деле ничего нового, — сказал я. — Продолжайте, господа.



Четыре часа спустя я передал Мозеру запротоколированные показания задержанного: позывные, частоты, расписание передач. «Радиолюбитель» был не таким уж безобидным чудаком, каким хотел казаться вначале.

После двух суток я наконец-то поехал домой. На подносе для визиток и писем, я увидел письмо от Флори. Она просила о встрече в кинотеатре — в том самом, куда летом она пришла с билетом Алеси. С ее слов дело было очень серьезное, и подробности она готова была рассказать только лично.

2

Прокатилась целая волна арестов. Я почти не выходил из допросной. Однажды Мозер остановил меня и похлопал по плечу, сказал, что я могу рассчитывать на хорошую прибавку к жалованию в этом месяце и небольшой отпуск.

Честно говоря, я был рад, что так занят на службе — не оставалось времени на лишние мысли, а главное, не нужно было возвращаться в пустой дом.

Впрочем, пустовал он недолго.

Как-то я вернулся со службы, и кто-то закрыл мне глаза. Я ощутил тепло ладоней на своем лице и невольно улыбнулся, однако моя надежда быстро угасла.

— Ильзе? Ты? — повернулся я. — Почему не позвонила, что приезжаешь?

Берлинка оскалила свои маленькие кошачьи зубки.

— Решила сделать тебе сюрприз. Я так по тебе скучала, места не находила... Потом вспомнила, что у тебя день рождения шестого, и решила приехать. Как твоя невеста, я имею на это право, — гордо заявила она и повисла у меня на шее. — Правда, я у тебя умница?

— Да, но… мой день рождения через неделю, шестнадцатого. Сегодня только шестое декабря.

— Шестнадцатого? А я думала, шестого... — Ильзе виновато прикусила губку. — Так и хорошо! Будет время устроить вечеринку. Как раз представишь меня своим друзьям. Ты же им уже сказал, что женишься?

— Пока нет. Слушай, я рад, что ты приехала, но насчет вечеринки... — мне не понравился ее энтузиазм. — Я очень устал в последнее время и не хочу ни шума, ни людей.

— Почему?! Будет весело! Я все сделаю сама. Только папе позвоню, что задержусь. Ну, дорогой, ну пожалуйста! — настаивала Ильзе. — Или ты стесняешься своих друзей? Брось. Я уже смирилась, что обречена до конца дней терпеть этот ужасный деревенский баварский акцент. Но обещаю, со временем я привыкну и полюблю его также сильно, как люблю тебя, мой царственный Генрих!..

Берлинка рассмеялась и крепко, как вампир, впилась мне в губы.



Не знаю, действительно ли она перепутала день моего рождения, но я был даже рад. Дом ожил, Ильзе излучала энергию, бодрость, была строга с прислугой и следила за домом.

Она много делала, много говорила и спрашивала: о чем я мечтаю, где хотел бы провести медовый месяц, что для меня самое важное в жене, сколько детей я хочу, какие имена мне нравятся. Особенно часто она повторяла, что любит меня, и делала паузы, словно вынуждая меня сказать то же самое.

Однажды я застал ее в комнате Алеси. Я не накладывал ограничений на ее передвижение по дому, но я не хотел, чтобы она находилась здесь.

— Что ты тут делаешь? — спросил я.

— Осматриваю дом, — невинно улыбнулась Ильзе. — Кто здесь живет?

— Здесь жила моя сестра, а потом Алис, — ответил я.

— Она? Интересно… — Ильзе обвела комнату взглядом, прищелкнув языком. — А еще говорят, что у француженок хороший вкус. Так-так... Значит, это ее комната. Ее книги, ее вещи, а здесь она спала… Хм, не думаю, что хочу знать историю этой кровати.

— Тебе вообще не стоит здесь находиться. Здесь северная сторона, холодно зимой, сквозняки. Ты можешь простудиться.

— Наоборот, я не люблю духоту. Сплю всегда с открытым окном. Мне вообще нравится этот дом. Он какой-то... простой, надежный, крепкий. Может, не стоит его продавать?

— Ты шутишь?

— Нет! Устроим здесь наше гнездышко. Но я бы добавила уюта и свежести. Сменила шторы в гостиной, выбрала что-то в абрикосовых тонах, сейчас это модный оттенок. Холл, наоборот, сделала бы сдержаннее и убрала эти ужасные павлиньи перья. А здесь... — Ильзе вальяжно села в кресло, в котором Алеся любила вышивать, и снова огляделась взглядом охотницы: — здесь будет моя комната, и тоже придется все поменять. Первым делом, выбросить весь этот хлам.

На корзину, где все еще лежало сверху неоконченное детское вязание Алеси, Ильзе посмотрела так, будто там притаилась змея. Затем она открыла старый черный шкаф.

— Разве твоя кузина не забрала свои вещи? Фу, какое убожество... Мы отдадим это барахло в церковный приют. В Мюнхене ведь есть приюты?

— Не надо. Пусть все останется, как есть, — сказал я.

— Почему? Эта девица ведь не собирается возвращаться? А мне очень понравилась эта комната. О! — Ильзе захлопала в ладоши. — Мы сделаем здесь детскую! Сменим обои, мебель, это окно закроем... Кроватку поставим здесь, а сюда — ширму. Это будет чудесная комната для наших малышей! Ты ведь не возражаешь, медвежонок?

В этот момент подошла Марта и передала письмо, которое Хорст просил передать лично мне в руки.

— Как знаешь. Ты — женщина. Вот и занимайся, — ответил я и ушел в свой кабинет.



В череде событий я совершенно забыл о встрече с Флори. А теперь Хорст писал о какой-то ерунде: о кошачьей выставке, где всех очаровал кот, которого хозяйка ласково называла Лимончик; о судебных тяжбах, из-за которых Алекс выглядел так, «будто разжевал лимон»; наконец о Флори, которая ест столько цитрусовых, что Хорст забеспокоился, как бы «ребенок не родился желтый, как лимон». А в самом конце Хорст вспомнил одну старую историю и закончил письмо риторическим вопросом: помню ли я наши школьные годы так же хорошо, как он?

Я еще раз посмотрел на листок и поднес его к лампочке в настольной лампе: через некоторое время от тепла на нем проступили темные буквы: «Натурщик уволен. Будь осторожен».

«Натурщиком» Хорст называл Кристиана, но что означало «уволен»? Уволили из университета? Выгнала из дома жена? Случился какой-то несчастный случай? Тогда зачем сообщать об этом не лично, а симпатическими чернилами, как в детстве, когда мы писали друг другу глупые шифровки лимонным соком? Значит он опасался, что за ним следят, телефон прослушивают, а почту просматривают.

Я видел только одно объяснение, и, если оно было верно, на службе мне грозили неприятности.

Ильзе бесшумно прошла по кабинету и встала у меня за спиной, нежно положила руки мне на плечи.

— Харди, я подумала и решила, что дом тебе в самом деле лучше продать, — сказала она тихо и серьезно: — Слишком много воспоминаний хранят его стены. А я не хочу ревновать тебя к призракам.

— Какие призраки, не говори глупостей, — сказал я и стряхнул пепел в пепельницу, где только что сжег письмо Хорста.

— Это не глупости. Для меня точно… Я знаю, что ты женишься на мне потому, что мой отец много пообещал тебе, а на своей Алис ты жениться не можешь. Но я не виню тебя. Я буду тебе хорошей женой. Лучшей. Я буду любить тебя, я рожу тебе детей. Мы будем счастливы. Так что продай этот дом как можно скорее, и давай уедем. Твой день рождения отпразднуем в Берлине. А все плохое пусть останется здесь, этом городе.

— Да, пожалуй, ты права, — ответил я и накрыл ее руки своей ладонью.

***

Я занимался бумажной работой. Она была бесконечной, и выполнять ее приходилось постоянно, иначе кипы документов грозили вырасти в горы.

Когда меня вызвали к Мозеру, я был уверен, что причина в каком-нибудь неправильно заполненном протоколе, пропущенной дате или чем-то подобном. Но Мозер был мрачен, как туча. Гробовым голосом он сообщил, что со мной хотят поговорить.



В кабинете было темно. Горела только лампа на столе. Один из следователей, высокий и сутулый, был совсем юн, даже моложе меня. Он стоял у зарешеченного окна и поигрывал в пальцах коробком спичек. Лицо другого я едва мог разглядеть, он сидел на диване в дальнем углу и что-то записывал. Когда он поднимал голову, его круглые очки сверкали, как волчьи глаза в ночном лесу.

— Садитесь, Шефферлинг, — любезно указал на стул молодой. — Стандартный вопрос, какие дороги привели вас в тайную полицию, кто дал вам рекомендации считаю бессмысленным. Ваша фамилия говорит за вас. Впрочем, — он пролистал папку, судя по всему, с моим личным делом, — восточный фронт, награды, ранение… Ваше прошлое вызывает уважение. В отличие от вашего настоящего...

Он говорил с ярким берлинским акцентом. Его тонкий, немного девичий голос в сочетании с высокой, какой-то нескладной фигурой производил комичный эффект.

— Герр офицер, — ответил я, — давайте пропустим официальную часть, когда вы напоминаете мне о былых заслугах, о том, чем я обязан Рейху, а затем таинственно намекаете на какой-то страшный поступок. А я потею, нервно потираю взмокшие ладони, отчаянно пытаюсь понять, что же произошло, отвечаю бессвязно, путаюсь… Тогда вы дружески угощаете сигаретой, успокаиваете и предлагаете сотрудничать. Конечно же, я вам верю, кладу голову вам на грудь и рассказываю все, как родной матери…

Молодой берлинец покраснел. В углу сверкнули очки. Я усмехнулся — я провел допросов больше, чем этот школьник съел котлет. В том числе по схеме, которую только что описал. «Неужели таких молокососов держат в берлинском гестапо? — подумал я. — Я бы там смотрелся гораздо органичнее».

— Что вам нужно? — спросил я уже без шуток. — Не приехали же вы из столицы миллиона, чтобы поговорить о прошлом и настоящем оберштурмфюрера СС Леонхарда Шефферлинга?

— Случилось то, что ваша преданность поставлена под вопрос, герр Шефферлинг. В вашем ближайшем окружении столько времени действовал враг. Как вы это допустили?

Я понял, что худшие подозрения насчет Кристиана подтверждаются. Он был «уволен», то есть арестован. И я был благодарен старине-Хорсту, что разговор не застал меня врасплох.

— Кристиан Кройц, — уточнил берлинец. — Вам знаком этот человек?

— Знаком. Он мой школьный знакомый.

— В таком случае вспомните все контакты с вашим школьным товарищем за последние годы. Где, когда, о чём говорили? Кто ещё присутствовал?

— За последние годы не могу. Я воевал и вернулся в Мюнхен только в марте, а до того видел Кройца в июне тридцать девятого на похоронах моей сестры. Он выразил свои соболезнования.

Я уверенно отвечал на вопросы, честно и беспристрастно. Рассказал о вечеринке у себя дома, встрече у Шарлотты, о последней встрече на крестинах. Я подтвердил, что Кройц до войны увлекался русской литературой, но полагал, что причины этого – стремление изучить язык и обычаи врага. Если бы мне стали известны какие-либо более подозрительные действия Кройца, я немедленно донес о них.

— Были ли моменты, когда Кройц просил вас оказать ему услугу?

— Нет, — ответил я.

— Возможно, получить какие-то справки или что-то узнать? Что-то передать? По-дружески?

— Нет.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— А как вы объясните тот факт, что вы допрашивали Кройца двенадцатого августа?

— В университете, где он работает, всплыли некоторые волнения, и я пригласил его для профилактической беседы. Превентивная мера. Я просто выполнял свой долг.

— Вызвали своего друга в гестапо для устрашения?

— Он мне не друг. Просто школьный знакомый. Почему нет? Я — офицер СС. Меня учили ставить долг превыше всего.

Берлинец постучал пальцами по столу.

— Это было бы убедительно, Шефферлинг, если бы не тот факт, что вы уже использовали служебное положение в личных целях. Шестого сентября вы забрали личное дело задержанной Алис Штерн и отпустили после беседы в кабинете. А ведь ее обвиняли в неблагонадежности.

— Во-первых, ее задержал патруль в связи с отсутствием документов, которые она, к слову, забыла дома, — ответил я. — Что касается неблагонадежности моего контакта. Да, я взял дело под свой непосредственный контроль, потому что знаю личность этой женщины и её окружение лучше, чем тот же Кнауф или другой сотрудник. Я проверил источник доноса и обнаружил, что это была клевета, целью которой была дискредитация меня, как сотрудника гестапо и подрыв доверия к Рейху.

— Вы можете предоставить документальные доказательства этого?

— Разумеется, — ответил я. В самом деле, я тогда не поленился и, понимая, что у начальства могут возникнуть вопросы, обезопасил себя и Алесю.

— Вы говорите: контакт. Но Карлу Кнауфу вы представили Алис Штерн своей невестой?

— Так представилась она сама. Кнауф ошибается.

— Какие же отношения вас связывали со Штерн? Как нам известно, после репатриации Штерн какое-то время жила в вашей доме вместе с вашей семьей?

— Да, это так. Когда я вернулся из госпиталя, мои родители представили мне ее, как дальнюю родственницу. Я подозревал, что она питает ко мне определенную симпатию, и посчитал, что так она будет мне более полезна. Как информатор.

— Цинично, не находите ли?

— Нет. Просто интересы Рейха для меня были и всегда будут превыше всего.

Берлинцы снова переглянулись. Сопляк прошелся по кабинету, почесывая лоб. Он неспешно обошел вокруг стола и снова встал напротив меня.

— В таком случае, вы согласны доказать свою верность на деле? Иначе мы будем вынуждены рассматривать вас не как свидетеля, а как обвиняемого.

Я не понимал, что именно натворил Кристиан, но заверил в своей преданности. Ясно было, как день — дело серьезное. Иначе бы из Берлина не вызвали бы этих псов.

Ко мне больше не было вопросов, я собрался уходить. Но юнца, который меня допрашивал, вызвали в коридор, а когда он вернулся, что-то шепнул тому, который вел протокол. Очки снова блеснули. Он поднялся и подошел ко мне. Второй следователь был значительно старше: не только по годам, но и, думаю, по званию и должности.

— Вы знаете Ильзу Хольц-Баумерт? — спросил он раздраженно.

— Да.

— В каких отношениях вы состоите?

— Мы помолвлены.

— Помолвлены? То есть сейчас ты, щенок, рвал глотку о своей преданности, на деле же хочешь породниться с абвером? — прохрипел следователь, нависнув надо мной. От него несло потом, как от свиньи.

— Разве абвер не военная разведка Германии? Разве он не служит немецкому народу и фюреру также, как и тайная полиция? — ответил я. — И женюсь я не на абвере, а на девушке арийского происхождения, чистокровной немке. Идеологически правильно воспитанной...

— Брось паясничать! Все ты понимаешь! — крикнул старик.

Конечно, я все понимал. Еще весной, когда хотел поступить на службу в абвер, отец предупредил, что мне там не место. Он считал, что абверу нельзя доверять, там много бардака и свободомыслия, а его сотрудникам не помешала бы хорошая чистка рядов. Причина такого маниакального недоверия была проста: абвер был, наверное, единственной организацией, над которой тайная полиция не имела ни власти, ни контроля. Никаких слежек, никаких прослушиваний, никакого доступа к личным делам, переписке и контактам. Ну и, конечно, профессиональную ревность и конкуренцию тоже никто со счетов не сбрасывал.

А еще я понял, что игры кончились — берлинец в очках поставил стул напротив меня:

— Когда, о чем вы разговаривали со своей невестой? Как часто встречались? Присутствовал при этом ее отец? Что он мог знать?..

Все пошло по второму кругу.

Но если по делу Кристиана я отвечал спокойно и уверенно (пожалуй, даже слишком), то теперь мне выворачивали мозги наизнанку. Нет, это не была игра в плохого и хорошего следователя. Второй берлинец был прожжённой сволочью, с железной хваткой и тяжелым взглядом. Он подмечал каждую деталь, давил, ставил вопросы так, что у меня возникло ощущение, что я иду по минному полю. Я должен был быстро соображать и избегать неточностей, потому что следующим шагом был допрос Ильзы, прислуги, моего окружения — следовало проверить и зафиксировать мои показания.

После трехчасового допроса разболелась голова и до блевоты тянуло курить. Но это были еще не все «удовольствия».

Временно меня отстранили от должности, от всех дел, до окончания внутренней проверки забрали табельное оружие и жетон.

Дьявол!.. Я опасался, что выплывет наружу правда об Алесе, но что моя честь окажется под сомнением из-за Кики и какой-то столичной сучки?

Что ж, в ситуации с кретином-Кики я стал невольным заложником школьной дружбы. Я был готов признать вину, что вовремя не разглядел врага в своем окружении, готов был допросить его, лично выпотрошить ему кишки! Но с берлинкой...

Меня, боевого офицера, Леонхарда Шефферлинга, проливавшего кровь за Германию, допрашивали и унижали подозрением, и за что, черт возьми?! Из-за паршивой грызни двух ведомств!..

Я был сбит с толку, но искренне верил, что мое боевое прошлое и блестящая биография эсэсовского офицера помогут доказать мою невиновность. Пока же оставалось довериться профессионализму берлинцев, набраться терпения и ждать, когда это недоразумение прояснится. В последнем я не сомневался. Разве могло быть иначе?..

3

Девятого декабря меня препроводили в изолятор. Я содержался под охраной, контакты были запрещены.

Меня обвиняли едва ли не в шпионаже. На первый план вышла моя помолвка. Ее истолковали как намеренное вступление во враждебную и идеологически сомнительную структуру. Черт возьми! Так они говорили о вермахте! О солдатах, которые гибли на востоке, замерзали в окопах, в то время как эти самодовольные ублюдки в чистеньких костюмах грели свои задницы и выдумывали шпионские заговоры!

К этому приклеили и дело Кристиана, его помощь студентам в распространении антивоенных листовок. Я, якобы, как агент абвера, закрывал глаза на деятельность своего одноклассника именно по политическим причинам — это являлось частью моего «задания».

Днем мне не давали спать, кормили помоями, а ночью были изматывающие допросы: какие разговоры велись в доме Хольц-Баумертов, какие связи мне были известны, особенно в армейском кругу, какие мнения высказывались о Гитлере и его решениях, была ли похвала искренней и достаточной...

Я рассказал про осеннюю охоту, подробно описал разговор в берлинском особняке Хольц-Баумертов, в том числе его панические высказывания о ситуации на фронте. Я добавил, что после ужина, наедине отец намекнул, что «Хольц-Бумерт подписал себе приговор», и предположил, что отец планировал использовать этот компромат в интересах гестапо.

Отца я защищал, как мог, а выгораживать Хольц-Баумерта не собирался. Это было опасно, к тому же я понял, что старый пес мне не поможет: на открытый конфликт с гестапо, которое расследовало дело о шпионаже и политической неблагонадежности, он не пойдет; любое его действие могло быть расценено как подтверждение того, что ему есть что скрывать. Скорее всего он решил остаться в стороне, тем самым выразив полное доверие тайной полиции.

Так же я понимал, что мое положение было паршивым. Единственная тактика, которая пришла мне в голову, заключалась в том, чтобы из «подозреваемого в связях врагом» превратить себя в «фанатика и борца с врагом». В конце концов, меня учили в школе СС, что преданность — превыше всего. От этого я и оттолкнулся.

Отвечая на вопросы, я подчеркивал политическую составляющую, интересы Рейха и служение фюреру. Я не ждал, что мне поверят. Просто другого выхода не было. А когда нет выбора, тогда легче идти единственной дорогой, какой бы она не была.

Так я сообщил, что Ильзе Хольц-Баумерт давно проявляла ко мне интерес, но мне она была неприятна, особенно после высказываний ее отца. Впрочем, и сам Хольц-Баумерт не одобрял выбор дочери. Только потом, после смерти моего отца, он внезапно поменял свое отношение ко мне.

Я сразу заподозрил неладное. Но решил, что доступ к семье офицера абвера будет полезен. Девушка потеряла от меня голову, и мое влияние на нее было огромным. Так что у меня было больше шансов узнать о делах абвера от нее, чем у ее отца о делах гестапо от меня. Вступая в брак, я собирался превратить свои личные отношения в источник ценной информации о потенциально неблагонадёжных элементах в абвере. Когда меня спросили, почему я не сообщил своему начальству об этих планах, ответил просто: хотел убедиться, ведь дочь Хольц-Баумерта довольно капризная и избалованная девчонка, один раз она уже отменяла свадьбу.

Откровенно говоря, я сам всерьез начал подозревать, что мой скорый брак с Ильзе был «планом» ее отца по внедрению своего человека в гестапо.

Меня еще тогда, после похорон насторожило, как быстро Хольц-Баумерт превратился в «дядюшку Вольфи». Но, потеряв отца, я плохо соображал и легко попался на удочку: богатый дом, деньги, должность в столице. Правда есть нюанс — я должен убить свою беременную любовницу. Я соглашаюсь, и все идет хорошо. Потом старик просит меня раздобыть ту или иную информацию, что-то сделать, кому-то помочь. И я не смогу отказать, иначе убийство выплыло бы наружу. Это был крючок, на котором бы меня крепко подвесили.

Да и слишком много для офицера разведки было сентиментальностей в этой истории: забота о сыне друга, беспокойство о репутации семьи, слепая любовь к дочери… Допускаю, Хольц-Баумерт любил свою девчонку, но пойти у нее на поводу и устроить не очень выгодный, к тому же рискованный для собственной карьеры брак? Маловероятно.

Черт… Ослепленный деньгами, я понял это так поздно. Хотя Алеся предупреждала. Она часто повторяла, что где деньги — там обман и зло. А я смеялся…



Прошло пять дней. Я готовился к худшему, когда сообщили, что меня переводят под домашний арест. Это послабление было добрым знаком, но луч надежды казался таким слабым, что я боялся в него поверить.

— Харди!.. — Ильзе с визгом и слезами бросилась мне на шею. — Мой любимый, любимый... Они тебя отпустили! Господи! Ты живой!.. Боже, что они с тобой делали?..

— Все хорошо, — ответил я и оттолкнул ее. Я был измучен, голоден, и мне нужно было принять душ и побриться. Лицо зудело от недельной щетины.



Позже, в постели, Ильзе лежала у меня на груди. От ее утешений я не стал отказываться — мне необходимо было снять напряжение.

— Харди, я не верю, что этот кошмар кончился. Ты тоже хорош! — она легко толкнула меня кулачком в ребро. — Мог бы хоть записку передать. Ведь я даже не знала, жив ли ты...

— Извини. Почтовый голубь сдох, а до телеграфа было лень идти, — ответил я, глотая вино.

— Очень смешно! — передразнила меня Ильзе. — Давай завтра уедем в Берлин. Не хочу оставаться здесь больше.

— Не могу. Меня перевели под домашний арест, — сказал я, закуривая сигарету.

Ильзе села в постели и стянула с меня половину одеяла, чтобы прикрыть голую грудь:

— Как? Так это еще не конец? Что же мы тогда празднуем? — она посмотрела на открытую бутылку вина.

— Ты — не знаю. Я — возвращение домой. Мне дома как-то привычнее, чем в камере.

— Ты сказал, что все хорошо!

— Да-а. Мне хорошо, — ответил я, выдыхая дым. – И что?

— Что, и что? Ты говорить разучился? Ладно. Ты под домашним арестом. А я? Я могу вернуться в Берлин к отцу? Я не хочу оставаться здесь ни дня!

— Не знаю. Я тебя не держу.

— Не ты. Но из-за тебя, — хмыкнула Ильзе, раздраженно убрав волосы за ухо. — Если бы не твои проблемы, я не оказалась бы в этом аду! Ты не представляешь, чего мне стоило прожить эти дни... Совершенно одна в этой дыре, ни знакомых, ни родителей, запертая в доме, как в клетке! Меня допрашивали как преступницу! Эти похотливые ослы, твои гестаповцы, пялились на меня! Меня никогда так не унижали... Со мной никто так не разговаривал! Я думала, сойду с ума от страха, умру со стыда!.. Господи, а что, если об этом станет известно Августе?.. Меня не пустят ни на одну приличную вечеринку, я ее знаю. Или будут обсуждать с утра до ночи, как Ильзе Хольц-Баумерт влипла в позорную историю!..

Я молча выслушал, стряхнул пепел.

— Мои проблемы, говоришь? Нет, милая. Они — как раз из-за тебя, точнее из-за хитрой задницы твоего отца. Так что за свои страдания поблагодари его.

— Не смей так говорить о моем папе! — крикнула Ильзе.

— Тогда ты перестань ныть и вести себя, как избалованная сука! — в ответ крикнул я и дернул одеяло на себя. – Лучше принеси еще вина.

Последовала пауза. Берлинка открыла рот, губы ее задрожали, лицо пошло красными пятнами.

— Нет, меня предупреждали, что баварцы — грубияны и свиньи, но что настолько! И это после всего, что я пережила!..

— Пережила же. И это переживешь. А не нравится — убирайся.

— Что?.. Извинись немедленно!

Я поперхнулся дымом. Прокашлялся и махнул рукой на дверь:

— Пошла вон.

Ильзе резко встала. Поспешно надевая халат, взвизгнула:

— С удовольствием! Но ты об этом пожалеешь! Деревенщина вонючая!..

Хлопнула дверь.

Я налил себе еще вина, промочил горло. На подушке рядом с собой я заметил длинный светлый волос. Подцепив, я сбросил его на пол.

В каком-то смысле, берлинка помогла мне. Перед тем, как меня выпустить, я написал официальное заявление, что разрываю помолвку с Ильзе Хольц-Баумерт. Не знаю, была ли она в курсе планов своего отца — я бы все равно ее выставил, но по-тихому, без скандала. Но получилось, как получилось. Бывает.

***

Я проспал остаток дня и всю ночь. Мне снилась мать. Я снова был ребенком и обнимал ее, чувствовал тепло ее живота, запах ванили от ее фартука. Мне было так хорошо, и когда я проснулся, испытал что-то вроде досады.

Выпив кофе (как и завтрак, он показался мне божественным!), я поехал на службу. Был очень взволнован, потому что решалась моя судьба.



Мне сообщили, что проверка в отношении меня завершена. Я под роспись ознакомился с официальным решением по ее результатам — взял листок, пробежался глазами по машинописным строчкам, и наверное, впервые за последнюю неделю улыбнулся. Потом расписался в приказе, мне вернули оружие, жетон и восстановили в служебных правах. Правда, был ряд условий…

Я зашел в свой кабинет. Ящики, сейф были открыты. На полу валялись какие-то бумаги.

«Скоты», — подумал я и сел за стол. Достал сигареты.

Раздался стук в дверь.

— Шефферлинг, доброе утро! — Шторх расплылся в бульдожьей улыбке и бодро произнес: — Оно ведь доброе? Мне сообщили, что вы снова чисты и невинны, как младенец!

Я поднял на него глаза и кивнул.

— О-о-о… Не вижу радости.

Шторх взял стул и придвинул его к столу. Он закурил от моей сигареты и тихо спросил:

— Без потерь все-таки не обошлось?

— Нет, — ответил я. — При должности меня не оставили. Меня понизят в звании и переведут. Куда — не знаю. В провинцию, на оккупированные территории... Не исключено, что отправят на фронт. Это наиболее вероятный сценарий, учитывая наши дела там.

Шторх постучал пальцами по столу.

— Мда. В любом случае, это лучше, чем увольнение или тюрьма, вы согласны? Скажу вам по собственному опыту. От такого полностью не отмылись бы ни я, ни Мозер, никто другой. Одного врага вы в своем окружении проглядели, с другим хотели связать себя семейными узами… Клеймо осталось в любом случае. Пометка в личном деле. А это значит, что вы бы и так уперлись в карьерный потолок. Утешьтесь этим. Ваш выбор был между плохим и очень плохим, Леонхард. Так что, считайте, что отделались легким испугом. Эх молодежь… Ну, не вешайте нос. Хотите паштетику? Фирменный, моей жены. Хотите, по глазам вижу! Сейчас принесу!

Я сказал, что не голоден, но Шторх слышать ничего не хотел. Через минуту он вернулся в кабинет со свертком. Шурша бумагой, достал бутерброд и едва не запихнул мне его в глотку.

— Очень вкусно, — ответил я, пережевывая.

— Конечно вкусно! Берите все. Возьмите!.. Пожалуйста. Вам надо восстанавливать силы.

Шторх сунул мне в руки сверток и как-то странно посмотрел на него. Я снова развернул бумагу. Внизу, под бутербродами, в пленке лежала фотография Алеси и пузырек морфина из сейфа. А я ломал голову, почему берлинцы не пристают с морфином? Это был такой отягчающий момент! Не заметили? Забыли? Да и фотография «просто информатора» в рабочем столе добавила бы ко мне вопросов как минимум на сутки.

Я хотел было спросить, как? Как старому пройдохе это удалось?! Но Шторх приложил палец к губам, затем указал на стены, на ухо и снова показал молчать.

— Правда выглядит аппетитно? — улыбнулся он. — Ну я пойду. А вы согреете чай, перекусите спокойно. На голодный желудок жизнь всегда кажется хуже, чем на самом деле.

— Спасибо, Шторх, — сказал я. Был признателен ему, как никогда. — Спасибо…



Когда умерла мать, а следом отец, я не понимал — почему? Почему все так? А сейчас я был рад, что ни отец, ни мать не дожили до этого момента. Нет, я не жалел о своей должности в гестапо — эта паршивая работенка была не для меня, я это давно понял. Важнее были честь и честное имя, моя репутация офицера, верного Рейху. Этот удар оказался гораздо болезненнее.

Меня грызла обида, что со мной так поступили. Но Шторх был прав — все могло быть хуже. В конце концов я хотел вернуться на фронт. И если бы не этот старый ублюдок из абвера с его сладкими обещаниями, я бы так и сделал.

А теперь сама судьба вернула меня на мое место — туда, где я был нужен. В какой-то степени, это был шанс реабилитироваться. И все же напряжение последних дней дало о себе знать. Я не сдержался и, придя домой, вколол себе морфин.

***

На следующий день я разбирал вещи — наконец-то с мертвой точки сдвинулась продажа дома. Когда в дверь позвонили, я решил, что это покупатели. Но на пороге стоял мужчина в сером пальто — его лицо показалось мне очень знакомым. Это был сотрудник КРИПО, который приходил ко мне, когда Фриц пропал.

— Чем обязан, инспектор…

— Флерхингер, Томас Флерхингер. Доброе утро, — напомнил свое имя детектив. Я пригласил его в дом.

— Я снова по делу Фрица Распа, — сказал он. — Открылись некоторые обстоятельства, и я хотел бы о них поговорить. Нам стало известно, что Расп продавал вам морфий. Мы нашли у него что-то вроде черной бухгалтерии. Так что этот факт подтвержденный. Почему вы не сказали об этом?

— Вряд ли кто-нибудь на моем месте стал бы говорить о таких вещах. Даже если так, как это поможет найти Фрица? — ответил я.

— Нет необходимости его искать. Вчера было найдено тело Распа. Вы понимаете, что теперь как никогда важны любые детали?

— Это ужасно… Бедный Фриц, — сказал я. В самом деле, хорошего было мало. Не ожидал, что его найдут так быстро. — Да, я покупал у него морфин. Я был тяжело ранен на востоке, потом перенес операцию. Дозы, которую мог получить свободно, мне не хватало. Я был вынужден прибегнуть к подобной мере. Но боли уменьшились, и я перестал покупать у него морфин.

— Когда в последний раз?

— Где-то в начале сентября. Думаю, в его записях вы найдете точную дату.

— Вы виделись с ним после?

— Да. Мы навещали нашего общего знакомого. Потом встретились на похоронах. Пожалуй, все.

Флерхингер перелистал блокнот.

— А вот первого декабря вы были в солдатском кафе на Райхбахштрассе? Расп сказал жене, что встречается с вами.

— Да, конечно. Забыл… Но это и встречей не назовешь. Так, увиделись и разошлись.

— Было что-то странное в его поведении?

— Все! Я не понял, зачем он меня пригласил. Был сердит, на что-то намекал. Сказал, что к нему залезли в дом воры. Я подумал, он либо пьян, либо не в своем уме.

Детектив что-то черкнул в своем блокноте. Я посмотрел в окно и увидел мужчину и женщину — вероятно, это была та самая супружеская пара, которая должна была прийти смотреть дом. Я извинился и сказал детективу, что если у него ко мне больше нет вопросов, я бы хотел заняться своими делами.

— Да-да, еще кое-что. Труп нашли возле оврага, недалеко от Английского парка. Фрау Расп сообщила, что это было одно из тех мест, где Расп отдыхал со своими друзьями, исключительно в мужской компании. И вы являлись постоянным участником.

— Да. Ну и что?

— Нет, ничего. Скажите, где вы были второго декабря с семи часов дня до полуночи?

— Дома, разумеется.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— До девяти — прислуга. Потом я всех отпустил и лег спать.

— Значит, никто не может подтвердить, что после девяти вы не выходили из дома?

Раздался звонок в дверь. В холле послышались голоса. Я распорядился проводить покупателей в гостиную и попросил подождать буквально пару минут. Эта ищейка начинала мне надоедать:

— Послушайте, инспектор, — сказал я. — Я больше, чем кто-либо другой, заинтересован в том, чтобы убийцу моего друга нашил как можно скорее. Но сейчас у меня нет времени. Пожалуйста, давайте закончим наш разговор или отложим его?

— А откуда вам известно, что Расп убит? — вцепился взглядом детектив.

— От вас. Вы сказали.

— Я сказал, что мы нашли труп.

— Но… — я сглотнул, собрался с мыслями, — криминальная полиция вряд ли стала заниматься самоубийством или несчастным случаем. Разве нет?

— Да, это так, — инспектор прищурился. — Герр Шефферлинг, не уезжайте пока из города. Думаю, вы нам еще понадобитесь.



Скинув покупателей на агента, я поднялся в кабинет, достал коньяк и глотнул прямо из бутылки.

Дьявол! Выдержать допросы в гестапо, выплыть вопреки всему и так промахнуться, упасть на ровном месте!..

Если меня обвинят в убийстве, меня ничто не спасет. И в убийстве кого — тоже эсэсовца, племянника коменданта Дахау. Мои оправдания никто даже слушать не будет. Меня лишат погон, всех званий, наград, отправят под суд и повесят. Повесят, как преступника. А учитывая мои недавние «приключения», возможно я скончаюсь от внезапной остановки сердца или поскользнусь и расшибу голову — офицер гестапо, который так наследил, не должен был предстать перед судом и кинуть тень на все ведомство.

— Проклятье! — крикнул я и швырнул бутылку об стену. Затем рывком сбросил все со стола и ударил по нему кулаком.

4

Я не переставал сокрушаться на собственную беспечность. Так грязно сыграть... Наверняка Флерхингер уже собирал доказательства, чтобы утром представить суду не просто слова и догадки, а целый набор улик. Так что мой арест был лишь вопросом времени.

Перспектива встретить свой двадцать девятый день рождения за решеткой была отвратительна. Впрочем, у меня еще оставался вечер и ночь, чтобы этого избежать.



Я отдал кое-какие распоряжения прислуге, поужинал в своем кабинете и долго рассматривал фотографию Алеси.

Мне нужно было увидеть ее, но где ее искать, я не знал. Где вообще мог скрываться человек без документов? В квартиру на Лилиенштрассе она не приходила (я предупредил хозяйку, чтобы дала знать, если Алеся появится); ее не поймал ни один патруль; на вокзалах тоже было тихо, значит, она не пыталась покинуть город. Я даже обзванивал морги и больницы, но безрезультатно. Она как сквозь землю провалилась.

Оставалось одно объяснение — ей кто-то помогает. Кто-то предоставил ей жилье, еду, лекарства. Кто-то, кто был готов помочь ей, несмотря ни на что. Кто-то, кто мог себе позволить пойти на такой риск...

Несмотря на поздний час, я набрал телефонный номер мюнхенской квартиры Алекса, и попросил передать Алис, что я буду ждать ее в парке через час — это важно. У меня не было уверенности в собственной догадке, как и в том, что барон передаст мою просьбу Алесе, но выбора у меня тоже не было.

***

Я не исключал слежки, поэтому не стал пользоваться автомобилем. Прислугу я отпустил еще днем, а теперь выключил свет во всем доме, будто лег спать, вышел через черный ход и прыгнул в первый попавшийся автобус.

Вечер был промозглый. Холод пробирал до костей даже сквозь пальто. Я шел по широкой алее безлюдного парка. Снег хрустел под ботинками с таким звуком, словно ломались крошечные кости. От фонарей падали длинные тени, похожие на темные провалы.

Скамейка, на которой мы часто отдыхали с Алесей, когда гуляли, была покрыта инеем, и я не стал садиться. Закурил, опершись о холодный фонарный столб. Как никогда бросались в глаза бессмысленные мелочи — иней на черных кустах, чьи-то следы, рождественские украшения на далекой ели, конфетная обертка, которую швырял ветер. Где-то в кустах вспорхнула птица — я вздрогнул и выругался.

Я уже отчаялся ждать. Возможно, Алекс на самом деле не знал, где Алеся. Но вдруг заметил в конце аллеи движение. Парк, снег, тени, — все вокруг сузилось до одной точки в темноте. Тонкий силуэт. Темное пальто, черный мех на плече. Бледное лицо.

— Ты пришла... — выдохнул я.

— Не по своей воле, — ответила Алеся. — Ты хотел меня видеть?

— Да. Мне нужно срочно уехать. А твой паспорт, он в черном списке. Запомни одно имя: Генрих Шторх. Ты должна пойти к нему. Он поможет восстановить документы. Запомнила? Генрих Шторх. Вестенридерштрассе, восемь.

— Разве ты не можешь это сделать лично? Без привлечения посторонних? Ведь это твоих рук дело? — спросила она.

— У меня нет времени и прежних возможностей. Точнее, мои полномочия в гестапо теперь ограничены… Так получилось. Долго объяснять...

— Нет необходимости. Я знаю, — кивнула Алеся. — Тебя арестовали из-за Кристиана. Хорста тоже допрашивали, и Флори, и Александра.

— Не арестовали — задержали, — поправил я.

— Значит, тебе повезло. А вот Кристиана и Анну арестовали, о них ничего не известно, — мрачно сказала Алеся. — Сейчас Хорст поднял на уши целую армию юристов, все свои связи. Пытается добиться, чтобы Хельгу отдали ему. Все-таки крестный. Бедная малышка... Бедная Анна. Страшно потерять неродившегося ребенка, но когда малыша отнимают у тебя от груди, это невыносимо... И главное, за что? Харди, ты знаешь что-нибудь о них?

С первого слова я старался не смотреть на Алесю. Но инстинктивно откликнулся на свое имя. Увидел ее лицо, глаза, как она ежится от холода, вжимая голову в соболиный палантин. Это был мой подарок. Было тяжело и тоскливо увидеть призрак того, чего больше нет. И я снова посмотрел на свою почти докуренную сигарету, потом под ноги.

Я отрицательно покачал головой и продолжил:

— Алеся, я оставил тебе кое-какую сумму, ты получишь ее чуть позже. Наверное, тогда же, когда оформишь документы. Хорошо бы тебе уехать куда-нибудь. Видишь ли, мои дела совсем паршивые... Меня подозревают в убийстве.

Алеся застыла на мгновение, но довольно обыденно спросила:

— Дружок твой? Тот шантажист из концлагеря?

— Да, — ответил я. — Но ты не бойся. Фотографию я уничтожил. В остальном, если будут расспрашивать, отвечай, как есть. Или молчи. Меньше будет вопросов… К слову, и на Фрица особо не злись. В какой-то степени ты ему обязана. Ведь это он тогда задушил Хессе. Он не сам умер после нашего ухода. Фриц помог ему. Сама видела, это была не жизнь.

— Да, с такими друзьями и враги не нужны, — помолчав, сказала Алеся. — Как же легко вы решаете, кому жить, а кому умереть...

— Все мы умрем, — ответил я, затушив окурок. — Сдохнем рано или поздно. В тюрьме, на свободе, в славе, бесчестии. По чужой воле или своей, но умрут все. Все.

Алеся посмотрела на меня со смесью страха и отвращения. Она скрестила на груди руки и с укором сказала:

— Фриц был твоим другом, он крал для тебя морфин. Неужели ты не мог договориться с ним по-другому? Ведь он же… немец?

— С шантажистами нельзя по-другому. А морфин он крал не из-за нашей дружбы. Фриц — игрок. Он в один вечер за игральным столом спускал свое месячное жалованье. Так что он не лучший представитель арийской расы. Был.

— Но у него же семья. Ты знал его жену, ходил в его дом, играл с его детьми.

— Если бы не он, у нас тоже был бы ребенок.

Алеся резко повернулась ко мне:

— Не втягивай меня в это! Не лги и не строй из себя мученика! Ты сделал это ради себя. Фриц стал опасен прежде всего тебе! Твоей свадьбе, твоей карьере!.. Так что не смей прикрывать свои мерзкие поступки мной и ребенком!..

Она говорила отрывисто, будто задерживая дыхание, а потом резко и шумно выдыхала, пар клубами срывался с ее губ. Алеся сделал несколько нервных шагов, затем, как бы успокоившись, остановилась, повернулась ко мне спиной и сказала:

— Знаешь, Харди, мне трудно представить себя на твоем месте. Но бежать поджав хвост, в Берлин, под защиту невесты и ее всесильного папочки? Всю жизнь вздрагивать от каждого шороха?.. Я не думала, что ты такой трус... Ты говорил мне, что твои прежние преступления — это приказ. Но здесь тебе никто не давал приказа. Ты сделал это сам. Так отвечай за свои поступки! В конце концов, и в тюрьме люди. Выйдешь, и начнёшь жизнь с начала. Зато совесть грызть не будет. Да, и те деньги… Мне они не нужны. Оставь их себе. Найми адвоката. Насколько я поняла, хороший адвокат у вас в Германии может превратить убийцу в жертву, и наоборот.

— Ты не понимаешь. Мне не поможет ни один адвокат, — прошептал я, чувствуя, как предательски срывается голос. — Я не доживу до тюрьмы. Я знаю, как это делается: ночной звонок-вызов. Для всех родных: уехал в длительную командировку на оккупированные территории. А потом некролог в гестаповской листовке... Я только что выбрался из такого дерьма. Второго шанса мне не дадут!.. Но даже если случится чудо, и я предстану перед судом, меня повесят. Дядя Фрица, черт бы его побрал, — комендант Дахау, важный овощ. Он не оставит убийцу любимого племянника в живых. У меня нет шанса даже написать прошение о переводе на фронт...

— О чем же ты думал раньше? — спросила Алеся. — Что избранный? Что все сойдет с рук?

Я стряхнул со скамейки иней и сел, закрыв лицо руками. Меня бил озноб, не то от холода, не то от напряжения. В голове стоял какой-то гул, и далекие звуки вечернего города доносились как будто через вату.

— Как ты его убил? — спросила вдруг она. Голос ее стал ровным и низким.

— Застрелил, — ответил я.

— Когда? Когда написал мне, что решил проблему?

— Нет. Накануне. Вечером, после того, как узнал, что ты в больнице.

— И он пришел? Ничего не заподозрил? Никого не предупредил о встрече? Жену, например.

— Он же не идиот. Кто говорит о таких вещах, тем более жене. Я сказал, что хочу заплатить и позвал на наше место. С востока от Английского парка есть овраг, мы там часто встречались. С тобой мы там тоже гуляли как-то…

— Где я подвернула ногу? Со стороны восточных ворот?

— Да. Он показал фотографию, я выпустил всю обойму револьвера и сбросил его в овраг. Я был уверен, что до весны его не найдут, — рассказывал я, уставившись в одну точку. — Надо было все-таки закидать его ветками... Не захотел возиться. Снег шел. Подумал, так завалит... Да и темно уже было... Около девяти... Чертова оттепель...

Алеся молчала. Она не куталась в палантин, снег не хрустел под ее ногами. Она стояла неподвижно и подняла голову, лишь когда башенные часы пробили десять.

— Уже поздно. Мне нужно идти, — сказала она.

— Иди. Прощай и… помолись за меня...

Я попытался улыбнуться, но лицевые мышцы словно свело спазмом. Я повернулся и, не видя дороги, зашагал прочь.

***

Придя домой, я принял душ, побрился, освежился одеколоном. Затем надел парадную форму, включил пластинку и сел чистить пистолет.

Я старался не думать ни о чем. Не думать о матери, о Еве, отце. Не думать об Алесе, смерти, о том, что не доживу до своего дня рождения несколько часов.

Нет, это было не трусливое бегство, как сказала Алеся. Я проиграл эту партию и должен был спасти свою честь и честь семьи Шефферлинг. Возможно, мой труп в кабинете не очень обрадует новых владельцев, но пока это был мой дом.

Больше, чем планировал, я провозился с запиской. Единственному близкому мне человеку я все сказал, а остальным — мне сказать было нечего. Я хотел написать девиз СС: "Моя честь — это верность", но, подумав, оставил листок пустым.

— Счастье в жизни я уже нашёл, то волос её чудесный шёлк... И душа моя тепла-светла, в ней всегда... — шевелил я губами, подпевая песне.

Музыка оборвалась. Игла граммофона скользнула к центру пластинки и мерно зашипела. Я посмотрел на часы — было ровно одиннадцать. Я докурил, затушил окурок, взял вальтер и, зарядив его, приставил к виску.



…В холле зазвонил телефон.

Палец дернулся, но курок не спустил. Телефон надрывался, ревел в тишине, как ночная сирена. Долго. Настойчиво. Тревожно. Замолкая на несколько секунд, он начинал звенеть снова. Пять минут — целую вечность — я сидел с дулом у виска. Спина взмокла. Рукоятка вспотела в ладони, я перестал чувствовать холод металла, — и все пять минут тишину резал пронзительный дребезжащий звон. Даже для служебного вызова это было слишком.

Я спустился вниз и осторожно поднял трубку, будто она была заминирована.

Звонила Алеся. Она сказала, что забыла сообщить мне самое главное, что у нее есть какой-то план, и я должен его выслушать, но завтра. Она не просила, не умоляла, а скорее отдавала приказы.

— Харди, ничего не делай сейчас. Ничего. Завтра я все объясню, — доносился из трубки ее сдавленный голос. — Завтра утром. Завтра…



Я так и не заснул в ту ночь. Не убрал пистолет, не разделся, разве ослабил ворот рубашки. Сидя в кресле, я смотрел в окно на бесконечный снег. Ближе к рассвету я задремал, а когда проснулся, в глаза бил солнечный свет, и снова звонил телефон.

Хорст мерзким гнусавым тенором пропел: "Как хорошо, что ты родился!"[3] Я поблагодарил его за поздравления и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого, а от Алеси не было вестей.

Припомнив ее ночной звонок, я почувствовал, что что-то случилось, но и представить не мог масштаб произошедшего. Как выяснилось позже, рано утром Алеся пошла в полицию и созналась в убийстве Фрица Распа...

5

...Я не почувствовал никакого облегчения от того, что избежал смерти. Я думал, что ничего хуже со мной уже не случится, но я ошибался. Мысль, что Алеся, пойдет под суд вместо меня, была настолько чудовищна и нелепа, что разум отказывался ее принимать.

Да, я знал, что она пойдет в полицию. После ее истерического крика, что я не должен прикрывать свои «мерзкие поступки» ею и ребенком, я был уверен, что она расспрашивает о подробностях убийства с единственной целью — выдать меня с потрохами! Отомстить, избавиться от моего преследования и с чистого листа устроить свою жизнь с Алексом, который даже после спектакля с итальянкой, как оказалось, не потерял к ней интерес. И я все ей рассказал. Я знал, что ее план обречен — меня бы уже не было в живых, а мертвых не судят.

Теперь я понимал, что в эту картину абсолютно не вписывался ее ночной звонок. Даже если она просчитала мои шаги, зачем отговаривала? Какая ей была разница, убьют меня, или я сам сделаю это? Но в тот момент мне было не до деталей.

Ее признание выбило почву у меня из-под ног, вмешалось туда, где все, казалось, выстроено четко и ясно. Взять на себя мою вину. Отказаться от богатой жизни с Алексом. Ее жертва делала совершенно бесполезной мою смерть, и наоборот - ее смерть или пусть даже сломанная жизнь отныне была на моих руках. Я и так был ее должником. Хотел я того, или нет, но она в самом деле с лихвой отплатила отцу за то, что он спас ее. Она спасла мне жизнь тогда в склепе. Помогла, когда мой отец выгнал меня, а потом помирила нас с ним, и я вернулся домой. Она забила тревогу, когда я потерял сознание от морфина. Черт возьми, если бы не ее возвращение, кто знает, может Чарли и соблазнила бы меня, попутно наградив сифилисом.

Я должен был что-то делать, но что? Я не мог пойти в полицию и признаться — Алеся сказала слишком много, и ее скорее бы привлекли, как соучастницу, чем отпустили. Потом я надеялся, что ее отпустят, ведь в тот период, который интересовал полицию, Алеся находилась в больнице.

Но я понял, что время, о котором спрашивал инспектор, скорее всего было результатом не экспертизы, а оперативных данных — когда Фрица видели в последний раз, где и при каких обстоятельствах. Ведь по его трупу, который пролежал в холоде под снегом больше недели, вряд ли можно было определить точное время смерти. Насколько я знал, при низкой температуре все посмертные изменения, вроде окоченения, трупных пятен, гниения, резко замедляются. То есть тело может долгое время находиться в состоянии, соответствующем ранним посмертным часам. Кроме того, зимой нет падальных мух или жуков, а значит и энтомологическая экспертиза, которую используют в таких случаях, тоже отпадала.

Словом, полиция могла установить дату смерти лишь в виде интервала, причем довольно широкого — порядка нескольких дней или даже недели. А значит, если Алеся призналась, что застрелила Фрица после того, как сбежала из больницы, это не вызовет никаких подозрений. В конце концов, то, что его никто не видел в ту ночь, еще не значит, что он был мертв. Он мог провести ее за игральным столом или в на квартире проститутки.

Ведь главное, у Алеси был мотив — шантаж — и информация об убийстве, которая перевесила бы все нюансы. А то, что она не знала, могли списать на шоковое состояние и плохое самочувствие. Ведь она сбежала из больницы.

Ее лицо, ее голос, ее взгляд преследовали меня, как мучительный фантом. «Черт, Шефферлинг, — говорил я себе, — ты же мужчина, это ты должен был защищать ее… Она поняла, у тебя кишка тонка принять наказание. Она увидела, кто ты являешься на самом деле…»

Эти мысли не давали покоя. Стыд и боль, которые превратили мою жизнь в ад, я заглушал морфином. Но и его действия хватало ненадолго…

***

В церкви было темно. Сквозь запах ладана и воска улавливался запах пыли. Через круглый витраж пробивалось заходящее солнце, но меня его лучи не касались — я сидел сбоку на самой последней скамье. Месса закончилась, орган смолк, прихожане разошлись, а я так и не вышел из своего «убежища» в темном углу, смотрел перед собой, держа в руках шляпу.

Я не молился. Не мог сосредоточиться. Когда поднимал голову на фрески, мой взгляд не цеплялся за сюжеты, словно на стенах и потолке были цветные пятна.

— Вы что-то хотели? Я ухожу, — сказал священник, подходя ко мне. — Уже поздно.

Эхо повторило его слова: поздно…

— Мне нужна исповедь, — ответил я. Священник немного помедлил, оглядев меня, кивнул и жестом пригласил войти в исповедальню.

— Я согрешил. Но вину взял на себя другой человек и будет осужден, — проговорил я.

— Как именно вы согрешили? Что вы сделали?

Я промолчал. По ту сторону решетки услышал тяжелый вздох, заметил движение рук — священник перекрестился.

— Тот, кто взял вашу вину, он... близок вам?

— Да.

— И вы пришли, потому что не можете принять эту свободу?

— Не могу. Я не знаю, что мне делать. Мне помогает только морфин.

— Послушайте, грех, любой грех, — это шаг в сторону от Господа. Он может быть маленьким или большим, но это шаг. Он никогда не окончателен. И путь к спасению, который Господь посылает нам часто принимает формы, которые мы не ожидаем, не понимаем, — мягко ответил священник.

— О каком спасении может идти речь, если она пожертвовала собой ради меня? Почему Бог допустил это?

— Мы не видим всей картины. Ее видит только Он… Вы можете что-то изменить? Пойти в полицию, признаться?

— Нет.

— Тогда, если жертва уже принесена, не отвергайте ее. Примите и ответьте на нее. Ответьте своей жизнью. Вы говорите, что не можете пойти в полицию… Но вы можете кому-то помочь. Хотя бы себе — откажитесь сегодня от морфина. От алкоголя. Пусть каждый ваш день будет посвящен добру. Помогайте, жертвуйте, защищайте. Это не отменит вашу вину... Но жертва той женщины получит смысл.

Я избегал даже взглянуть на закрытую решетку, блуждая взглядом по пространству душной и тесной исповедальной комнаты. Трещина в дереве, отслоившаяся краска, паучок, медленно ползущий по старой балке… Маленькое, незаметное существо, занятое своим маленьким, незаметным делом в огромном сооружении, смысл которого для него был недоступен...

Черт! Я слушал тихий мягкий голос священника, и внутри меня назревала буря. Я был готов услышать осуждение, обвинение, но не абстрактные предложения.

— Это невозможно, — ответил я, понимая, что теряю время.

— Бог милостив. Если бы это было невозможно, вы бы не испытывали той муки, которая привела вас сюда…

— Моя мука — это состояние, а не основание. Она ни о чем не говорит, ни к чему не приводит.

— Боль — это тоже состояние. Но оно становится основанием обратиться к доктору. И хороший доктор лечит не боль, а ее причину. Только так человек исцеляется. Искупление тоже начинается с принятия, а не с поиска облегчения страдания… Господь всемогущ, Он мог бы сделать так, чтобы все мы были праведниками. Мог заставить нас. Но Ему нужна наша осознанная воля. Чтобы мы сделали выбор. Поэтому Христа предают двое, Иуда и Петр. Но один вешается, а другой плачет и идет дальше за Христом. На кресте вместе со Спасителем распяты двое разбойников. Но только один вступает в Рай. Повторяю, если вы не можете отказаться от жертвы, так сделайте ее не напрасной... Это потребует от вас огромной силы духа, но Господь вместе с испытанием всегда дает и точку опоры…

— Я понял. Спасибо, — ответил я скорее в пространство, чем священнику, встал. Я раздавил паука пальцем и вышел из исповедальни, на ходу доставая пачку сигарет.

Вышел я еще в более скверном настроении. Ничего не изменилось. Воздух не стал чище, мне не стало легче. Я закурил, и первый вдох дыма показался более реальным и спасительным, чем только что произнесенные слова священника.

Нет, мне нужен был другой совет. Более трезвый, более конкретный, прагматичный…

***

Хорст открыл дверь, заспанный. За его спиной в коридоре царила тишина спящего дома.

— Харди? Десятый час... Что случилось?

— Нужно поговорить.

— Флори только малышку укачала… Я тоже прилег, — Хорст поморщился и с неохотой посторонился. — Проходи. Только, ради Бога, тихо.

Мы прошли в кабинет. Он включил настольную лампу, свет выхватил нашу детскую фотографию на стене.

— Хорошо было тогда, — начал я, глядя на нее. — Кто бы подумал, что нас всех ждет...

— Ты про Кики? — Хорст зевнул, сел в кресло и закутался в халат. — Да, подкинул он хлопот, конечно... И себя приговорил, и нам удовольствия доставил выше крыши... Хорошо, что хоть Хельгу мне удалось отстоять. Флори уверена, что у нас тоже будет девочка. Что ж, когда-то я мечтал завести гарем, — улыбнулся Хорст и горько добавил: — Кики, старина, что же ты наделал…

— Судьба предателей всегда незавидна, — ответил я.

— Там ничего не понятно. Кто-то из студентов распространял антивоенные листовки, а Кики их прикрывал. Просто защищал своих учеников, как хороший учитель перед строгим директором… Помнишь, Циркуля? Герр Штробль? Если бы не он, нас тогда всех четверых отчислили за ту шутку со школьным скелетом. И не помогло, что Анна — известная писательница. Впрочем, она работала под псевдонимом. Так что, не удивлюсь, если книги Барбары Харц продолжат выходить огромными тиражами...

— Хосси, у тебя есть что-нибудь выпить? — спросил я.

Он на секунду замер, удивленный, но достал коньяк и бокалы. Я выпил залпом, чувствуя, как жжет горло. Мне было необходимо собраться с мыслями.

— Ты слышал про Алис?

— Что ее арестовали? Слышал, — ответил Хорст. — Еще один бред. Нет, она стерва та еще, но убить?..

— Она во всем призналась сама. В полиции есть её признание.

— Ну и что? Просто надо нанять хорошего адвоката! — голос Хорста сорвался на шепот, он бросил взгляд на дверь. — Допустим, сейчас ее обвиняют в умышленном убийстве. От пяти лет каторжной тюрьмы до пожизненного. Но теоретически возможно переквалифицировать это в убийство по смягчающим обстоятельствам. Ведь ее шантажировали? То есть жертва сама спровоцировала преступление. Суд может проявить снисхождение и дать года два-три, а то и меньше. У меня есть один адвокат на примете, знакомый папаши. А вместе с адвокатом неплохо бы обратиться к частному детективу. Пусть разберется в этой истории.

— Не надо ни адвокатов, ни детективов! — мой шепот стал хриплым, я стиснул зубы. — Слишком поздно. Дело закрыто.

Хорст встал, подошел вплотную. Его лицо в полутьме было искажено непониманием.

— Харди… ты в своем уме? Она тебя из такого дерьма вытащила. Ты же мне недавно ныл, что любишь ее... А теперь сидишь, как истукан со стеклянными глазами, и твердишь, что поздно? Хочешь, чтобы она сгнила в тюрьме?

— Я хочу, чтобы ты заткнулся! — вырвалось у меня. — Ты ничего не понимаешь! Любое действие все только усугубит, приведет к еще большим потерям. Её признание — это занятая позиция! Точка!

В тишине стало слышно, как за стеной захныкал ребенок, затем убаюкивающий голос Флори что-то запел. Хорст как будто этого не замечал. Его взгляд был прикован ко мне.

— Слушай… Алекс сказал, вы встречались накануне, — его голос стал тихим, ледяным. — Может, это не она… Может, это ты?

Вопрос повис в воздухе. Я почувствовал, как все внутри сжалось от ярости и страха.

— Ты сошел с ума...

— Разве? А по-моему, все сходится. Твой друг снабжал тебя наркотиками. Вы что-то не поделили, ты вывел его из игры, а когда возникла опасность разоблачения, наш маленький Харди наделал в штаны и не придумал ничего лучше, чем прикрыться своей девушкой. Ведь она призналась на утро после встречи с тобой. Все сходится, — Хорст говорил, не отрываясь, словно нанося удары. — Знаешь, Харди... Если она добровольно на такое пошла, она в самом деле тебя любит. Но не как мужчину, нет! Не как эсэсовца, белокурого арийца с правильной скуловой костью... Она любит тебя, как мать любит тяжело больного ребенка. Она понимает, что он обречен, но делает возможное и невозможное, чтобы помочь ему... Она спасла твою поганую шкуру. Ты понимаешь, с чем тебе теперь жить? Ты сможешь с этим жить?

Его слова жгли больнее каленого железа. Он вслух говорил ту правду, от которой я бежал.

— Убирайся, — прошептал Хорст. — Нет, постой…

Я не стал уклоняться от удара. Губу прожгла боль, во рту появился привкус крови — привкус моей вины. Я развернулся и вышел, хлопнув дверью кабинета так, что за спиной, в комнате, снова закричал испуганный ребенок.

Это было последней каплей. Меня разъедал гнев... Мысли метались в поисках причины, и вдруг, словно озарение, я понял...

Это все она. Она была во всем виновата. Она не дала мне шанс. Она украла его! Она прекрасно понимала, что честь для меня всё, и ударила по самому больному!.. Притворилась святой. Поставила выше. Показала, насколько чиста, и какое я ничтожество в сравнению с ней...

Своим признанием она сделала меня изгоем в последнем месте, где я мог найти поддержку — в доме самого близкого друга. Она сделала так, что даже он отвернулся от меня... Если бы она только дала мне время… Но нет, ей нужно было пригвоздить меня к позорному столбу сейчас, сделать вечным должником, униженным трусом, который даже не смог по-мужски исправить всё! Как будто сам дьявол толкнул ее позвонить мне тогда, когда я сидел с дулом у виска!..

Это всё она. Она была во всем виновата. Она...



[1] Код «73» — это кодовое выражение из радиожаргона, которое означает «наилучшие пожелания», код «88» — «поцелуй с любовью»;

[2] QSL-карточка — документальное подтверждение факта проведения сеанса радиосвязи (QSO) между двумя радиолюбителями. Название происходит от Q-кода QSL, означающего «Вашу информацию получил».

[3] «Wie sch;n, dass du geboren bist» - старая немецкая песня, исполняющаяся обычно в день рождения.