Питомцы. Глава 4 неполная

Голубь остался у нас на всю зиму.  Бегемот, гулявший всё реже, с наступлением холодов, смотрел на птенца с недоумением, словно и не догадывался раньше о существовании птицы в доме, Мартиша проявляла слабый интерес — кабы их одних оставили, тогда бы да... А Мурзик курсировал между всеми одинаково — Юля, кошки, птенец — все являлись его подопечными, все периодически выражали протест, как бывает, когда внуки-подростки, "фыркают" на опекающую бабушку. Но наш "Усатый Нянь" был преисполнен любви и терпения, огрызаясь лишь на мгновение, в момент особой для себя опасности, когда кто-то из неразумных подшефных совсем уж перегибал палку. Даже разодравшись с Тишей, он, убедившись, что её боевой пыл остужён, принимался приглаживать её взлохмаченную шерсть и зализывать царапины, которыми сам же её и наградил. Однако боевые ранения его противников проходили быстро и бесследно, тогда как сам кот приобрёл шрам на веке, порванное ухо, и без конца лишался когтей, которые вечно где-то застревали в самый неподходящий момент. Впрочем, они отрастали быстро, а шрамы, как известно, украшают. Пожалуй, только они и были его единственной брутальной составляющей.

Голубь, вернувшись в привычную домашнюю обстановку, стал уверенным и даже наглым. До конца осени он жил в серванте, изредка слетая на подоконник, если кошек не было поблизости. Но зимой он решил, что ему нужно больше места, и самовольно переселился на стол. Когда мы что-то пытались на этом столе делать, голубь защищал "свою территорию", нападая на наши руки, пуская в ход клюв и крылья, которыми лупил довольно чувствительно. Клевался он больно. Вцепившись клювом в кожу, он выкручивал её, иногда даже оставляя крохотные синяки, или ссадины. Юле едва исполнилось три года, но спала она ещё с соской, и могла днём взять соску и ходить с ней, по привычке. Как мне не внушали, что "эту гадость пора выбросить", я не придавала пустышке никакого значения: ни один ребёнок ещё в школу с соской не пришёл — все бросают, рано или поздно. Надо ли акцентировать на этом внимание? Однажды девочка, проснувшись, положила соску на край стола, и занялась игрушками, а когда попыталась взять пустышку, голубь налетел на неё, защищая "свои" границы. Успокаивая разгневанную дочь, я сказала:

— Подожди немного, он зазевается, и ты тихонько и быстренько заберёшь у него свою игрушку.

Однако птица была очень бдительной, и ей не на что было отвлекаться, в отличие от ребёнка. Так соска и осталась во владении голубя, а дочка отказалась от неё окончательно.

В феврале голубь начал менять оперение. Его голова была похожа на причёску панка, когда волосы ставят дыбом, как у ежа иголки. Новые перья росли в тонких костяных трубочках, и эти трубочки торчали во все стороны. Когда они вылезали из кожи полностью, они спадывали с пера, как стеклярус с нитки, и перо — новое, яркое — расправлялось и сияло новыми красками, заставляя всё оперение переливаться. Зелёные перья, сизые, серые, лиловые — голубь превратился из тусклого, серого, как зола, птенца, во взрослого красивого сизаря. Тонкая кожица в основании клюва, названная в энциклопедии восковицей, не была похожа на кожицу. Скорее, на бархатное белоснежное тончайшее напыление. Длинным тёмным хвостом, голубь подметал за собой пол, выхаживая перед зеркалом серванта, и ворковал утробно, играя голосом. Подрожая ему, мы с дочкой приучили птицу прилетать на руку. И он ворковал, топчась на наших пальцах, и крутясь вокруг себя. Мурзика он не боялся совсем, они часто спали вместе, и птица любила сидеть на кошачьем боку, как в уютном гнезде. Надо отметить, что ни разу голубь не нагадил на кота, хотя, в целом, обосрал всё своё королевство, и я ещё год, после него, не пойми откуда, выметала сухой птичий помёт. Вот, вроде, божья птица, а следов от него...

Больше всего голубя раздражала Юлина качель, висевшая в проходе. Она, правда, и маму мою раздражала, но лишь тем, что мешается. А голубь садился на качель и отчаянно махал крыльями, силясь сдвинуть её с места. Он никак не мог понять, как бескрылая Юлечка летает на этом агрегате. Когда девочка раскачивалась, голубь начинал возмущённо кричать, взлетал, и нападал на неё, вызывая у ребёнка приступы гомерического хохота. Я стояла рядом, и отгоняла навязчивую птицу. Если меня, в какой-то момент, рядом не было, он садился девочке на голову и клевал её, пытаясь удержаться лапами на её затылке. Мы пробовали покачать его на качели, но он сидел, пока она была неподвижна, а при попытке его раскачать, взлетал сразу, и ругался из серванта. По утрам он будил нас, бесшумно проносясь над нашими головами, иногда задевая крылом. Это были приятные пробуждения.

Весной мы стали открывать форточку, и голубь сидел на раме, смотрел на улицу, но улететь не решался. В мае, когда все морозы и похолодания прошли, мы решили попробовать переселить его на лоджию, где был шкаф, не менее удобный, чем сервант, и свободный выход на улицу, когда он, всё-таки, решится. Когда я пронесла птицу через мамину комнату, Чёрный и Мартиша увидели голубя в новом свете. Это на нашей территории он был им не интересен, а тут... Окно лоджии было, по обыкновению, распахнуто. Голубь сидел на моей руке, в огромном волнении, глядя на улицу. Кошки, крадучись, вошли на лоджию, и уставились на птицу хищными глазами. Мама хотела их шугануть и громко цыкнула. Кошки взрогнули, а птица сорвалась с моей руки, и выпорхнула во двор.

Мы встречали его во дворе, среди прочих голубей. Помятая голова и прищуренный глаз позволяли вычислить его в толпе собратьев. Однажды, уже, наверно, в июле, я, встретив бывшего питомца, начала ворковать, подражая ему, и голубь перелетел ближе, ещё поближе, а потом и вовсе сел на козырёк подъезда, совсем надо мной, но спуститься на руку не решился. Кто-то вышел из подъезда, хлопнув дверью, и голубь вспорхнул, скрывшись в слепящем, летнем небе.

Летом кошки — Бегемот и Мартиша — гуляли почти каждый день. Территория бывшего училища была их вторым домом, где они охотились, носились по деревьям, и даже конфликтовали с белками. Но однажды мы заметили, что Чёрный начал покашливать. Он был такой же умеренно активный, хорошо ел, гулял — всё было замечательно, но навязчивый сухой, хоть и довольно редкий, кашель, тревожил нас. Мама искала в справочнике признаки простуды у кошек, но ничего подходящего не нашла — кот не был простужен. Я в то время, много работала, дочь ходила в садик, а маме, на костылях, кота в клинику было бы не унести. Я решила, что состояние Бегемота не выглядит столь серьёзным и угрожающим, чтобы тащить его к врачу в срочном порядке. Вот доживу до выходного, тогда... Но, как это бывает — отложенное на потом, откладывается бессрочно, и уже зимой, когда Чёрный стал чураться других кошек, и проводил всё время лёжа, я, наконец, собралась показать его специалистам.

На момент моего решения, кашель стал частым, но оставался таким же сухим, кот стал более вялым — в основном лежал, вставая только в случае действительной необходимости. Приученный к улице, он не предвещал проблем с перемещением до клиники, однако, стоило мне его вынести, начал неистово вырываться и угрожающе шипеть. В его глазах я увидела такую неприязнь и злобу, словно он вовсе меня не знал. Я растерялась.

С большим трудом мы добрались до цирка. Кот бесновался на осмотре, не меньше, чем в пути. Вердикт был не утешительный. Кашель сердечный. Кот уже довольно возрастной. Старая травма даёт о себе знать... Бегемоту сделали блокаду, и отпустили с миром.

Весной, уже были оттепели и дожди, я подобрала на улице котёнка. Серый, с едва приметными полосками, он сидел на канализационном люке и дрожал крупной дрожью. Я купила пакет влажного корма и покормила малыша. Жадно сглотав угощение, котёнок полез мне под куртку. Я принесла его домой. Мартиша смеряла новичка презрительным взглядом, и запрыгнула на письменный стол, села там, обвив лапы хвостом, и надменно щурясь сверху вниз. Чёрный же зашипел, выгнул спину и завращал глазами, как на Дарика, когда-то. Котёнок испугался, прижался к полу, и тоже зашипел. Бегемот завыл на пришельца, и тот метнулся под кресло, рыча оттуда тонко и неубедительно. Я хотела погладить Бегемота, уговаривая, но тот отпрянул, переводя свой дикий взгляд с кресла на меня, и обратно. Потом он обошёл меня стороной, и выразительно сел у дверей.

— Чёрный, ты куда? Там дождь идёт! — кот дёрнул спиной и ушами, не двинувшись с места. Я оглянулась на маму.

— Ну, выпусти его... Минут через двадцать сходишь, позовёшь, — пожала она плечами.

Мы спустились по подъезду. Кот вышел на улицу без разумий, спустился с крыльца, и сел, спиной к подъездным дверям, в двух метрах от входа. Шёл дождь. Бегемот не двигался.

Дома Мурзик отчаянно лез под кресло — познакомиться с новичком, облизать его, согреть, но тот, уже достаточно напугался, и оказывал теперь просто яростное сопротивление. В конце концов, Мурзик сел у кресла, глядя на нас вопросительными грустными глазами. Мама поставила котёнку воду и еду, но тот забился к стене, и не подходил. Двадцать минут прошло, я спустилась на улицу. Шёл дождь, кот сидел на том же месте, в той же позе — прямой и упрямый. Вокруг него образовалась лужа. На мой зов Бегемот лишь дёрнул ушами. Я хотела унести его домой насильно, но побоялась, что тогда он не станет ждать, в следующий раз, а уйдёт сразу и насовсем. Я вернулась и обрисовала маме ситуацию. Она вздохнула:

— Ты видишь, как он реагирует? — кивнула она на кресло, — худой, жалкий, но даже к еде не идёт. А срать он где будет? Тоже под креслом? Он до смерти напуган. Он не примирится с этой оравой, а из оравы ему никто не даст покоя... Я не знаю, куда ты его денешь, но тебе придётся его унести.

— Понимаю, — согласилась я, — я увезу его на работу. Мы сейчас выйдем, а ты спустись чуть позже, забери Чёрного...

Я оделась, выудила озлобленного шипящего котёнка из-под кресла, сунула его под куртку, и мы вышли из дома. Кот сидел, как изваяние.

— Вот, смотри, — приоткрыла я куртку, присев перед Бегемотом на корточки, — Видишь? Мы уходим. Я уношу его, уношу. Успокойся.

Я ушла. А мама, выйдя из подъезда, спустя минуту, чуть не запнулась о кота, бросившегося в двери — так он мчался домой, в тепло и уют.

С работы котёнок убежал. Его судьба мне неизвестна.

Корса.

Летом у нашего цеха поселилась собака. Я не знаю, была ли она чистопородной, но высокий рост — выше колена, длинные ноги, тяжёлая голова, с висячими, плоскими ушами, выдавали в ней гончую. Гончая была глубоко беременной, ютилась под навесом, возле пилорамы, и лазила по местным помойкам, в поисках еды. Откуда она пришла, никто не знал, но говорили, будто она бегала с каким-то овчаром, которого потом, якобы, сбила машина, и она осталась одна. Я смотрела на неё недели две, но потом моё сердечко не выдержало, и я начала привозить ей кашу. Скоро Собака начала узнавать меня издали. Она бежала навстречу, виляя всем своим огромным телом, выразительно крича: "Ма-ма!", а случайные прохожие и рабочие местных организаций шарахались в разные стороны. Я гладила Собаку, кормила её, разговаривала с ней, и уходила в цех, работать. Она никогда не пыталась меня преследовать, не провожала на остановку или не лезла в цех, она вела себя предельно тактично, чем вызывала во мне огромную симпатию. Собака была старой — зубы сточены, а морда седая, и ходила она, сильно припадая на задние ноги. Когда она бежала мне навстречу, вихляясь от хвоста до кончика носа, я боялась, что она, когда-нибудь, грохнется всем своим весом, не удержавшись на ногах. Собака улыбалась мне и говорила: ма-ма. Но притащить такого пса домой, конечно, было нереально. Она бы заняла собой весь наш маленький коридорчик, и не смогла бы в нём развернуться. Как не разрывалось моё сердце, но всё, что я могла ей предложить — это кастрюля каши в день, и то не регулярно, так как иногда работы не было, а с ней не было и денег на проезд, а работала я очень далеко от дома.

В сетябре Собака родила семерых щенков, возле нашего цеха, недалеко от пилорамы. Я старалась кормить её ежедневно, откладывая заначку на дорогу, приезжая даже в выходные, только из-за неё. Я настояла, чтобы один из сотрудников написал в группу волонтёров о собаке и её потомстве, так как у меня интернета ещё не было. Он написал, но отслеживать дальнейшие действия и судьбу несчастных, отказался. Скоро у Собаки забрали самых крепких и крупных щенков. По слухам — сотрудники пилорамы, возле которой она ютилась первое время. Осень в том году наступила рано, уже в сентябре похолодало, с пятнадцатого числа пошли проливные дожди, с редкими сузими, но холодными, перерывами. К концу месяца, собака и оставшиеся трое её щенков лежали на земле, в луже воды. Я порывалась сделать для них будку или подстилку, но мне категорически запретили — место арендованное, нечего повожать. Скоро стало ясно, что у Собаки пропало молоко. Работы у меня не было, денег катастрофически не хватало, я разрывалась между желанием помочь, и суровой реальностью... Когда столбик термометра опустился до плюс пяти, я не выдержала. Взяв мешок, я привезла Собаке кашу в последний раз. Я гладила её, объясняла ситуацию, а она смотрела на меня грустно и настороженно. Я сложила щенков в мешок — они истошно верещали — просили есть, и начала отходить, пятясь. Собака завыла коротко и громко, но за мной не пошла. Она отпустила нас.

Это было первого октября две тысячи двенадцатого года. Ночью ударили заморозки, а второго числа, утром, весь город был в инее.

Слепые и круглые, два щенка были почти чёрными, с рыжими подпалинами, а один, самый большой и толстый, был цвета слоновой кости. Бегемот смотрел на них с ужасом, а Мартиша даже лапы отряхнула, настолько отвратительными они ей показались. И только Мурзик, с превеликим удовольствием, вылизывал, грел собой, мял лапками, этих малышей. Лишь когда они, спросонок, начинали искать у него титьку, он в истерике, выскакивал от них, и бежал к нам, мявкая и жалуясь. Я спала на полу, грея щенков, и кормя по требованию. Светлого кутёнка спасти не удалось — он был слишком простужен. САХ мне в помощь, шла домой и рыдала. В этих слезах, наверно, выразилась вся боль последних переживаний — и за говорящую Собаку, и за равнодушие людей, и за собственную беспомощность. Двоих мы выходили.

По рекомендации ветеринаров, докармливать, пока щенки слепые, ничем было нельзя, а когда глазки откроются, то можно будет вводить потихоньку рубленный желток и взбитый фарш. Едва у одного из двух приоткрылся один глаз, как он приполз в комнату, и сожрал у кошек влажный корм. Он явно не был согласен с рекомендациями.

Щенки оказались мальчиком и девочкой. Девочка была ужасно истеричной, даже высасывая молоко из бутылки, она повизгивала, а на Мурзика пыталась рычать и лаять, ещё будучи совсем слепой. Это было комично. А ещё она обладала срощенными пальцами и расщеплённой пяткой, на правой передней лапе. Вместо круглой подушечки и пяти пальчиков, у неё было два длинных пальца, с четырьмя когтями, торчащими в разные строны, как рога у улитки. И начинались эти пальцы прямо от сгиба, что укорачивало лапу, и лишало её полноценной опоры. Но именно она сожрала корм, найдя его в комнате... Когда её молчаливый спокойный братец начал бегать, нападая на Мурзика, задорно блестя бусинками глаз, девочка ещё ползала, хоть и была не менее активной. В итоге, мальчика мне помогла пристроить в хорошие руки моя подруга, а девочку и смотрели, но взять никто не решился.

В ноябре, через месяц, у дочери намечался день рождения, и она заявила, что хочет в подарок этого хромого щенка. Что ж, я повязала на собачонку бантик, и вручила Юле на пятилетие. Так у нас появилась Корса.

Её брат, когда мы его отдавали, был чёрным, с белым пятном на груди, рыжих подпалин на нём не осталось, а Корса, наоборот, стала чёрной с рыжими отметинами, как типичный щенок немецкой овчарки. Я принесла её в цирк. Оба доктора Айболита потеряли всякую брутальность, усюсюкая над этой деловитой крохой, задорно тявкающей на всех вокруг. Осмотрели, сообщили, что у неё сломан хвост, и перелом уже сросся неправильно, а потому хвостик будет меньше, чем должен был. А на лапу надо ещё посмотреть. Может, нужна будет операция, а может, она и так приноровится. А стерилизовать такую крошку рано, надо, чтобы ей исполнилось года два.

Довольные, мы вернулись домой. Корса была очень активной девочкой, как и Юлечка, и они быстро спелись в своих играх. Однако, уже в январе, щенок начал бросаться на ребёнка, раня её совсем не шуточно. Я требовала от дочери умеренности в их играх, требовала не дразнить собаку, но до Юли это дошло не сразу: играя, она отбирала у щенка игрушку или кость, и Корса прыгала вокруг, пытаясь забрать предмет своего вожделения; в какой-то момент, девочка, стоя прямо перед псом, прятала игрушку за спину, и щенок, доведённый до нетерпения, выпрыгнув вперёд, хватал её зубами за лицо. Первое время зубы только клацали перед Юлиным носом, что очень её смешило, но со временем, Корса перешла от угроз к действиям. С моей стороны, попадало им обеим. Маленькая хозяйка неизменно заступалась за собаку, обещала, что будет осторожнее, но спустя несколько дней, ситуация повторялась, как по нотам. А уж руки и ноги у ребёнка были и вовсе искрысаны вдоль и поперёк. В садике ахали:

— Тебя что, собаки драли?!

— Нет! Щенок! — девочка лучилась безмятежным счастьем.

Очередной бросок в лицо зубами, оставил Юле шрам на щеке, на всю жизнь. Я взъярилась окончательно, предупредив: ещё раз, и я увезу собаку на живодёрню. Как ни странно, подобные нападения прекратились.

Мы много гуляли. Часто встречались с другими собачниками. Было много разных случаев... Маленькая неутомимая Корса доводила взрослых собак до того, что они прятались за своих хозяев, не в силах вынести её энергичных нападок. Но псов было много: одни устали, другие только пришли, так что щенок, в течение всей прогулки находил себе партнёров для игр. В ту зиму было два особо примечательных случая.

Однажды ротвейлер, игравший с Корсой всю прогулку, отказывался уходить домой. Ему было жаль оставлять столь весёлые игры. Когда хозяйка настойчиво позвала его, он схватил Корсу за шкирку, и унёс за огромную снежную гору, нагребённую экскаватором, чистившим стоянку поблизости. Мы, в недоумении, переглянулись, подождали, и пошли смотреть, что там происходит. Пёс вырыл яму в снегу, и пытался уложить туда щенка, чтобы закопать.

— Он всегда прячет любимые игрушки! — объяснила его хозяйка, и мы, смеясь, начали отбирать у него щенка. Корсе игра понравилась, а вот ротвейлер был безмерно огорчён.

Ещё Юля играла с собаками в царя горы, на той самой снежной куче. Она залезала на самый верх, Корса бежала за ней, а с ней и другие собаки. На маленькой вершине случалась толкотня, и кто-то неизменно съезжал вниз. Псы хватали Юлю за штаны и куртку, стаскивали с горы, она упиралась... Было очень весело. И однажды она встала во весь рост и объявила:

— Я — Царь горы!

В этот момент, юркая лайка, взлетела на гору и сбила девочку с ног. Юля покатилась за гору, а за ней ринулось несколько псов, хозяева которых замерли, с ужасом наблюдая эту картину. Тишина. Из-за снежной кучи выбежал лабрадор, неся в зубах Юлину шапку, с другой стороны, из-за той же кучи, выскочила лайка, с сапогом. Наконец, на четвереньках показалась хохочущая дочь. Сапог у лайки отнимали всем миром: по поляне несколько минут дружно носилась толпа людей и стая собак.

С поводком у нас проблем не возникло. Первое время я водила щенка на кошачьей шлейке, а когда он подрос, перешла на поводок с ошейником. Были дни, и много, когда мы гуляли по восемь, а то и по двенадцать, часов подряд. Набегавшись вдоволь, Корса легко подходила, и не считала поводок чем-то ужасным. На светофоре она даже могла ждать, пока я подцеплю её, чтобы перейти дорогу. Уверенность в своей свободе позволяла ей примириться с некоторыми ограничениями. А вот с намордником дело не пошло сразу. Едва её, стремительно рыжеющая, морда, вытянулась настолько, чтобы можно было использовать данную конструкцию, я купила брезентовый намордник. Корса пыталась его снять всеми силами. Ни на минуту она не позволила его на неё надеть. Мне советовали начинать дома, кто-то говорил, что, наоборот, на прогулке отвлечётся, и перестанет замечать, но она замечала. Обдирая морду и нос об асфальт, стволы деревьев, металлические заборы и бетонные конструкции, она ни разу не отвлеклась. Она забывала, зачем её вывели, и гадила на пол, вернувшись домой — настолько её раздражал намордник. Я приобрела закрытый вид, чтобы она не травмировалась об окружающие предметы, но стало ещё хуже. Она застревала в нём своей уродливой лапой, вырывая когти, пыталась прокусить его изнутри, прокусывая себе щёки, жуя губы... Любая попытка натянуть на неё намордник, заканчивалась кровью, гноем, воспалением и отказом от еды. Я возвращалась к этой теме два года, и забросила её, в конце концов, приняв, как факт, что уж в общественном транспорте мы с ней точно не покатаемся.

Мы никогда не ходили гулять в парки и на детские площадки, ни разу Корса не играла в нашем дворе — я всегда с уважением отнсилась к окружающим людям, но и на заброшке можно было встретить истеричного папашу, который визжал:

— Уберите собаку, у меня дети!

— Уберите детей, у меня собака! — огрызалась я. Дети смотрели на собаку с интересом, а на папу — с ужасом. Мало того, что взрослый человек не в состоянии разобраться с собственными страхами, и передаёт их детям в наследство, так ещё и тащится с этими детьми в такое место, где этих собак — пруд пруди, и в основном, бродячие. Наткнувшись на стаю бездомных псов, кому бы он верещал "Уберите собаку"? В таких случаях всегда проникаешься сочувствием к детям. Их заставляют поверить в страшный, полный опасностей, мир, где царят зло и несправедливость, а потом говорят: "Ты уже большой, разбирайся сам".
Словно ребёнку год рассказывали страшилки про кладовку, а потом втолкнули туда, и закрыли за ним дверь. Что он должен чувствовать? Какой самостоятельности от него ждут, когда он буквально парализован страхом, вбитым в голову с молодых ногтей?

Слава богу, за всю Корсину жизнь, мы гораздо больше встречали адекватных родителей и их позитивных чад, которые, если и боятся, то просто обходят.

Корса рыжела с каждым месяцем всё больше. К весне чёрной осталась лишь её спина, а живот и вовсе побелел. Морда вытянулась, но уши висели не так плоско, как у матери, и сама она была значительно меньше по размерам.

Кошки обходили собаку, предпочитая с ней не связываться. Мама запретила Корсе заходить в её комнату, и Мартиша с Бегемотом чувствовали себя там в безопасности. Мурзик же по-прежнему стремился ухаживать за щенком, хоть этот щенок и перерос его в три раза. Корса таскала его за шкирку, укладывала на своём месте, между передними лапами, и сама начинала тщательно вылизывать своего воспитателя, и выкусывать на нём несуществующих блох. Мы называли это сеансом тайского массажа. Мурзик мурчал, подставляя собаке то один бок, то другой, а то, вдруг, начинал хватать её лапами за морду, и лизал в нос. Они часто спали вместе, и продолжалась эта идиллия, пока Корса не начала отстаивать своё место в стае. То есть, примерно, до следующей осени.

А пока, весной, всё было прекрасно, и лишь Бегемот вызывал тревогу.
Он снова начал гулять, когда растаял снег, но уже не отличался активностью: сидел под кустом, щурился на солнце и снующих в ветвях пташек, и шёл домой, спать. Его кашель стал сильнее: такой же сухой, он не проходил по несколько минут, заставляя кота задыхаться, и биться в конвульсиях. Смотреть на это было невыносимо. Паника, жалость, желание сделать хоть что-нибудь, толкнули меня повторный визит к ветеринару.

На моих руках Чёрный сидел довольно смирно, тяжело дышал, высунув язык и открыв рот, и периодически мяукал, без голоса, одним напряжением тела и мордочки. Вдруг он отчаянно рванулся, вцепившись когтями мне в плечо, и уставился на меня взглядом, полным необъяснимого раздражения. Я готова была поклясться, что он смотрит на меня с ненавистью... Оторопело я таращилась на него в ответ, видя, как глаза его тускнеют. Лапа ослабла на моём плече, взгляд остекленел, а кошачья голова бессильно привалилась к моей груди.

Долгие годы я винила себя, что потащила Чёрного куда-то, "за пять минут до смерти", нарушив его привычный покой. Я хотела, как лучше...

Сдав тело кота на утилизацию в ветеринарную клинику, я вернулась домой. Дочь только проснулась, пора идти в детский сад.

— Чёрный умер, — сказала я.

— Что? — девочка испытующе уставилась мне в лицо.

— Чёрный умер. Его больше нет с нами, — повторила я.

— Ладно.

Дочь не проявила больше никакого интереса к случившемуся, не показала расстройства. "Маленькая ещё, не понимает", — думала я, провожая её в садик. В обед мне позвонили: "Забирайте. Температура сорок, мы не можем с ней справиться, даже парацетамол дать не смогли".

Дочь красная, как из парной, вялая, какая-то подавленная, сидела на лавочке в раздевалке. Я одела её, и мы пошли к врачу. В поликлинике я пересказала то, что говорили воспитатели.

На завтраке всё было хорошо. На прогулку идти отказывалась категорически, в итоге её оставили в группе, с няней. На обеде долго булькала ложкой в супе. Когда воспитать подошла к ней, то ощутила кожей, что у ребёнка жар. Она позвонила мне, отправив девочку на тихий час, и вызвав медика. Медсестра измерила температуру, ахнула, и попыталась уговорить выпить таблетку. В ответ, без всяких предисловий, началась истерика, с криком и плачем. Обе воспитательницы, медик и заведующая, пытались убедить ребёнка, что таблетку надо выпить, и что она пугает детей и мешает им спать, но стало только хуже. Тогда они попытались дать ей таблетку силой. Вчетвером. Не справились. Вывели из группы в раздевалку, взяли тайм-аут, а тут и я пришла.

На осмотре выявили гнойную ангину, да такую, что врач только головой качала. "Какую ей таблетку?... Она и воду-то с трудом проглотит, с таким ужасным горлом". Выписали антибиотики, жаропонижающие, и пить больше воды. Домой я её несла на руках. Пока дочь дремала на моём плече, ободранном котом сегодня утром, я молилась, чтобы моя спина выдержала этот путь, и думала, что всё это — не просто совпадение. Может, именно так и выглядит психосоматика, о которой так много пишут в гомеопатических справочниках?

Дома мама уже перетёрла клюкву, сделала морс. Едва мы вошли, она дала Юле пять гранул апис ц6, через полчаса ещё раз, потом белладонну, в том же разведении... По обыкновению, Юле включили диск с мультиками про Розовую Пантеру. Я сидела с дочкой на диване, и мы с ней комментировали забавные видео. После десятой или двадцатой серии, и трёх кружек морса, ребёнок устало привалился ко мне, не слишком следя за происходящим на экране.

— Скучаешь по Чёрному? — спросила я.

— Почему он умер? — вопросом на вопрос ответила дочь.

— Он долго болел. Давно, когда ты была совсем малышкой, он упал с большой высоты и сильно расшибся. Тогда он ещё не был нашим котом.

— А потом мы его взяли?

— Да, мы его взяли. И он почти поправился, но его сердце осталось больным.

— Бабушка ругалась — "Не трогай Чёрного!"

— Да, так и было. Тогда он сильно болел, когда она ругалась. А потом был почти здоров.

— Да. А теперь умер, — в голосе послышались близкие слёзы.

— А теперь умер, — согласилась я, — он ушёл в лучший мир. Туда, где никто ничем не болеет.

— Он, всё равно, наш? — всхлипнула дочь.

— Наш. Конечно, наш. И мы так же любим его, как раньше. Просто... Он, как будто, уехал. И это очень грустно, но мы можем вспоминать его, и чувствовать к нему свою любовь.

— А помнишь, как он валялся во дворе, с боку на бок? — сквозь слёзы, коротко смеётся Юля.

— Помню. А помнишь, как он смотрел на Дарика?

— Как будто говорит: фуууу....

— Да.

— Мартиша так же смотрит на всех.

— Да, Мартиша — кошка голубых кровей: царица. И стать, и осанка, и взгляд, и даже ест она, как-то особо аккуратно.

— Воспитанная, как будто.

— Да. А Бегемот, если голодный был, то ел, как поросёнок.

— Да.

Повисает пауза. Девочка снова начинает плакать.

— Ты плачешь из-за него?

— Нет.

— А почему ты плачешь?

— Мне просто плохо... Везде. И всё плохое...

— А хочешь, я тебе манной каши сварю?

— Давай...

Скоро она засыпает. Температура держится на 38, а к утру опускается на 37. Гнойных пробок нет, но горло красное. К вечеру пропадает и отёк, и покраснение. Температура нормальная, и больше не поднимается. Антибиотики мы так и не купили, в этот раз. То ли апис помог, то ли морс, то ли беседа о смерти... А может, у неё просто могучий иммунитет?

Осень и зима проходят без потрясений. Мартиша гуляет, Мурзик глядит за окно, рыча на собак во дворе. И бодает наши кружки. Мамину, в основном. Я, чаще, пью стоя, и ем на ходу, у меня вечно нет времени ни на что. То работа, то стирка, то Юлины занятия — она тогда уже ходила в музыкальную школу, и в спортивную секцию, и, конечно, собака — истинный поглотитель свободного времени.

Она начала предъявлять свои требования к маме и Юле: не выпускала их из комнаты, запрещала выходить в коридор. Вроде бы, своя, до каждой шерстинки знакомая, собака, бросалась так неистово, что дочь реально боялась её. Мама гоняла Корсу веником, но та, вырвав веник у неё из рук, пряталась с ним под кровать, и уничтожала угрозу. Тогда мама вооружилась палкой, а меня отчитывала каждый вечер, требуя приструнить собаку, которую даже Мурзик начал сторониться.

Я смотрела в эти влюблённые пёсьи глаза, и не понимала, что с ней делать. Перевоспитывать собаку казалось продуктивнее, чем собственную мать, но хотелось наоборот. При мне Корса была чудной, послушной собакой, но стоило мне уйти на работу, как она ощущала, что осталась за старшую, и строила всех. Это был сложный период.

Кстати, те щенки, которых забрали себе сотрудники пилорамы — их вернули обратно. Когда я увезла Корсу с собратьями, я не работала несколько дней, занимаясь щенками. А потом мне рассказали, что спустя пару дней, Собаке вернули тех щенков, что покрепче. Дескать, решили, что возни с ними слишком много. И после этого, якобы, приезжали волонтёры, и — очень хочется надеяться на это — они забрали Собаку и её потомство. По крайней мере, все они исчезли с территории цехов.
 *