Цепь богов

Японский виски в колбе – карий оборотень – осклабился, свился в воронку и пропал, к утру предстал ангелом порога. Во сне мы нырнули в рубку сухопутного «Наутилуса», пучеглазую, как Юпитер. Клара, по обыкновению, взялась за кормило. Мы огибали пасмурный ипподром, перед поворотным камнем я обреченно понял, что она совсем не намерена вписываться в кривизну. «Выворачивай!» (мы уже в некоем подобии тоскливого внедорожника), но – поздно, ров, красным рубцом опоясывавший беговой круг, пересечен, на диво плавно, впереди – низкая, крепкая, как зубы, ограда, дальше – пепельная слоистость равнины, расстилающаяся в рыжую пустоту. Удар неминуем. Смотрю на нее, она – на меня. «Зачем?» – вопрос, понятное дело, обязан прозвучать мужественно и расслабленно. Глаза ее сжались и полыхнули желтым (мы за стеной, почему не было удара?). Что она сказала? Сновидение издохло, но смысл ответа жил и трепетал малое время (...) мимо молочной обойной плитки, картинку – лучащуюся тупой безмятежностью олеографию, изблеванную, вероятно, нейросетью – двое на корточках над еще одним, распластанным в позе роженицы, у всех нарочито идиотски-радостные физиономии – пнувшую мой ум бездонной разгадкой ребуса, взрезающей глянец китча, подобно тому, как бритвенный лик демона прорывает манную кашу обивки лица. Это имело отношение к метемпсихозу (...) в туалете я осматриваю себя, вдыхая запах гниения, сытный и легкий, ощупываю взглядом рваные клочья кожи, покрытые буграми заскорузлой зеленки. Хирург был субтилен, обаятелен и напоминал декадента эпохи ар нуво, если бы абсент дозволял таковым достичь старости. В его облике, впрочем, таилось что-то неуловимо немецкое. «Настал час выпустить на волю птицу вашего мужского естества. Иногда, чтобы приобрести, приходится с чем-то расстаться. Пусть этот незакрытый кусок плоти (розовая форель, хе-хе), станет вашим третьим глазом. Надеюсь, вы в курсе, что наше око изначально служило органом осязания? Вследствие обострения (трения? хе-хе!..) чувствительности и вспыхнул огонь оче-видности». Я мучительно долго корчился на столе посреди ошеломительно яркой операционной, голый и жалкий, с выпуклостями и вмятинами на худом теле, будто Адам со створок «Гентского алтаря», горловым спазмом стискивая боль, продавившую, как я и опасался, местный наркоз, хваткой трупа сжимая в ладони электрод. Порой, наплывами, приятно пахло жженым мясом, в верхней, незанавешенной фрамуге окна каменный небосвод обтекали облака, невесомые, вроде мраморной вуали, полные атараксии, словно познавшие секрет времени, но уже проткнутые мыслью о башне, а доктор рассказывал о военных госпиталях, где ему пришлось оперировать (...) поколения божеств. Тысячелетняя власть жрецов приучила нас отождествлять высшее с первоначальным, но обязан ли дух свободного исследования подчиняться предрассудку? Наилучшие, отборные божества призваны рождаться именно в поздних генерациях. Так явились: яростный Аполлон, драгоценный Орфей, мощная Геката и сладчайший из богов – Дионис. Есть нечто выше numina, выше абсолюта. И это не ананке-необходимость, славная утонченной безличностью. Примем неоплатонизм лишь в качестве удобной рабочей гипотезы, ненатужно упорядочивающей реальность. Простой мир эйдосов, заполученный восхитительной наглостью, на манер объезда пробки (так можно было?). Недотепа, думай поменьше об ужасе нуминозного, резвись лучше на благой поверхности. Но как не думать мне, мечтающему хорошо написать о богах? В общем, я мешкотно бежал, сочась черной кровью, за черепахой, она же – сдержанно блистающий желудочный безоар, и моя голова понемногу вздувалась огромным оливково-серым сосудом, его стеклянную чешую мерцающе разъедало сухое пространство (...) мягкая декоративная луна, растения и звезды в стиле гобеленов мильфлёр, мы смакуем хрустящую графичность артхауса на экране, я бормочу в маленькое ухо Клары «Люллю, люллю», внезапно – исполинский разлив зеленой реки, астериски пальм, видимые из глубины комнаты сквозь проем балкона, подсвеченного свежим золотом, пятно стены с выбитыми ибисами и выпуклым глазом, из тьмы выступают двое нубийцев, у одного – узкий кривой нож, стук сердца, внизу заныл укус металла (смутная тень предыдущей жизни), их послал влиятельный муж, догадываюсь я, второй (я не успел помочь) заламывает руки Нитокрис, ее белое льняное платье струится пламенем факела (...) салон самолета. Они, наконец, летят в Отчизну. Пьют кофе. Переглядываются и улыбаются. Камера медленно, затем все быстрее, отъезжает назад, мелькают ряды кресел, пока не останавливается у последнего ряда, где, завернутый в клетчатый плед, спит старик, немыслимо тощий и пергаментно-бурый. Старику снятся (изумрудные) львы.


Работа Светланы Стафиевской.