Тайны щучьего зуба Гл 26 Видения

Глава 26. Видения

У Столета «обеденный» стол накрыт шурпой из оленины, готовящейся в большом котле. Бульон наваристый, слюнки текут. Хозяин накладывает мясо в миску и двигает ее мне – гость должен первым выбрать себе кусок, который ему понравится. Я не против соблюдения таких традиций.

Смотрю на Столета. Он положил кучу мелких веток в костер, затрещавший от радости, охватывая их своим огнем. Я зачарован картинкой, открывшейся в этот миг передо мною. Вылетевший салют искр от сгорающих сосновых иголок, рассыпался высоко над огнем, и, оставляя за собой тонкие дымовые полосы, гаснет. На фоне линии облаков, освещенных малиновыми цветами прячущегося на горизонте солнца, также завораживают меня своей необычной красотой, разбудив в подсознании картинки из своей молодости.

И скорее всего тот случай, когда нас, молодых работников, отправили на обские сора для заготовки сена. Трава на них была высокая, косили ее с утра до позднего вечера,  ту часть ее, которая пролежала несколько дней скошенной на земле, собирали в скирды. Ночевали под открытым небом, выбирая для ночлега места по ветру от костра, чтобы нас окутывало его дымком, отгоняющим комаров, мошку. За костром всю ночь следили мы, поочередно дежуря у него. В наши задачи входило равномерное поддержание дымовой завесы и не одного, а двух или трех костров. Правда, это не сильно спасало нас от этих вампиров, но в какой-то степени, всё же да.

Дровами для них в это время служили ветки ольхи, ивы, березняка, растущих по берегам реки, старицы и болота.

Со мной заступал на дежурство Тибин или Типин Юрка. Парень невысокого роста, коренастый и живчик, по национальности манси. Вырос он в небольшом поселке оленеводов, рыбаков и охотников. Закончив учебу в техническом училище, устроился работать слесарем на нашем заводе, где я осваивал профессию токаря. И сошлись с ним на сенокосе, подружились. Когда с ним заступали в ночное дежурство, он рассказывал мне о своей жизни, об охоте и рыбалке. Вот тогда, он вспомнил историю о прилете к ним инопланетян.

Много об этом тогда было разговоров не только в их Октябрьском районе, а и в нашем. Как спускались их ракеты, в виде белых облаков, как они ходили по земле, в образах белых, зеленых, розоватых приведений. Эти районы оцепляла милиция, не пуская к ним любопытствующих.

«…И я пошел с отцом на охоту, – рассказывал он. – Рассвета еще не было, шли недалеко, за оленем. Нужно было пройти ЛЭП (линию электропередач), а за ним сухое болото, там оленя много. И вдруг перед нами большое яйцо, светящееся серебром, и рядом с ним появились два инопланетянина, как вытянутые мешки. Они не идут, а летят над землей, касаясь травы,  высокие – метра три-четыре каждый, остановились и я как пушинка взлетел. Их лиц я не вижу, а только фосфорицирующиеся облики. Они не говорят как мы, люди, а мысленно спрашивают, что я делаю здесь.

А я им рассказываю, про то, кто мы такие, зачем сюда пришли, про все-все говорю, о чем спрашивают они. И потом меня зовут слетать к себе на планету. А я не хочу, я же их не знаю. Но, кажется, они меня туда привезли, только не понял как. Они показывают все, как и где они живут. А там все белым бело, как зимою в  тундре, все вокруг как в снежном вихре, как в поземке…

Как Юрка оказался на Земле, не помнит. Думал, не был на ней минуток десять, а на самом деле – несколько месяцев. Они стоят со своим отцом на том же месте, в легкой летней одежде в снегу, не в августе, а, как оказалось, в октябре. Побежали домой. Сколько радости было у людей в поселке, когда они возвратились.

Почему мне вспомнился в тот момент Юрка Тибин или Типин, точно не помню его фамилии? А-а, наверное, потому, что его образ мне очень напомнил сейчас вид Столета, стоящего у костра, достающего половником из котла куски мяса, его запах, и малиновое облако за его спиною.

А ведь с тех пор мы с Юркой больше и не виделись, говорили, что он пропал. Куда пропал, как пропал, я не интересовался, так как он не был моим другом, и нас ничего друг с другом не связывало. Думал, что, скорее всего, он возвратился в свой родной мансийский поселок. Он об этом мечтал. А сейчас?

– Столет, а ты о таком парне как Юрка Тибин или Типин, не слышал. Он у нас жил в городе?

– Стсишкина знал, хоросый охостник, соболя бил в глас. Постсом он на Луна летал. С ума сошла, постсом оленя пасли, не сошла он с ума. Сына у него стсри. Юрка была, была, стсоже как папка, – крутит указательным пальцем у виска. – Они мэнква видели, а назвали его лунасиком. И все, усли искась его.

– О ком тут ля-ля? – Спросил подошедший Илья.

– А-а, так, о знакомых, – сказал я.

– Почему таких не знаю

– Стсишкина не знал? – Удивился Столет.

– А дурака-лунатика. А чего, нормальный он парень, – возмутился Илья. – У них, как в той истории, Ваня: отец сказал сыну, идем на охоту, возьми водки. Сын вместо того, чтобы взять одну бутылку, берет ее ящик. Ну, пришли на охоту. Выпили, и крыша поехала.

– Илюша, а ты, помнишь, в начале девяностых к нам повадились инопланетяне?

– Пхе, – усмехнулся он, – нашел, что вспомнить. А ведь было, было, было, такое. Нас, гаишников, раз десять посылали на оцепление разных участков с подпиской о неразглашении. Сколько лет-то с тех пор прошло? – Раскрыл ладонь и считает. – О, тридцать с чем-то, наверное, уже можно рассказывать об этом.

– А ты же им, я так понял, не поверил?

– Ой, Ванятка, та, кто тогда, чему-то верил. Между собой мы думали, что нас американцы каким-то газом одурманили, что Горбачев с нами сначала с ума сошел, все отдал американцам, а те уничтожили нашу не только армию, а и промышленность, мозги. А потом и Ельцина одурманили, спились мы все.

– Ну, да, ну да. А теперь веришь в то, что там видишь, в роднике? – Продолжаю наседать с вопросами на Илью.

– О, Ванятка, так не один я с дуба головой вниз ряхнулся, и ты тоже?

– Выходит, так, Илья. Вижу себя и себя, которые друг с другом разговаривают, а я сам, выходит, в роли зрителя, смотрю на этот дуэт между «Я» и «Я».

– Так хочу сюда Ченча с его теми дружками привести, ой, как хочу. Поможешь? Ладно, ладно. И ты, значит, как я. А я-то думал, что я один такой. Витька с Толиком даже боятся к тому роднику идти. 

У меня сразу же пропал аппетит, а не только настроение. До сих пор не могу понять, ну как этот родник может обладать такими колдовскими качествами. Ну как?

– Илюша, а шаман тебя лечил, Столет мне говорил. Это так?

– Не знаю. Не к человеку он меня водил, а типа вот к такой туче. Но она не туча, да и вообще что-то непонятное на самом деле. С боку на нее смотришь, туча, как туча, с другого боку, ледяная глыба, с третьей стороны – туман снежный.

Движется к тебе, мозги леденеют, и тебя – нет. Уходит она от тебя – оттаиваешь, такое впечатление, что сам лед, и растекаешься на месте. А потом приходишь в себя, как после хорошей попойки.

– Как это понять-то, Илюша?

– А так, как сказал. Вот, смотри сюда, – показывает мне на палку, – ровно лежит? Видишь? Запомнил, как она лежит? Вот. А теперь, смотри, – берет ее рукой и ломает. – Видишь, это я рукой сделал, а на самом деле, она сломалась так бы, без чьего-то видимого прикосновения, сама по себе. Понимаешь?

– Там я – показываю куда-то вдаль, – у речки лесной, когда сюда собирались плыть, я видел след человеческий, босой ноги, покрытый ледяной коркой.

– Во-о, значит, Ванюшка, веришь мне. Это на лад! Чего не ешь-то, давай, давай, кушай.

– На ночь не могу есть, отучил себя.

– Это на лад!

Вспомнились слова Виктора, кажется, или Столета, что Илья бывает чокнутым, но этот период длится недолго, потом он становится нормальным. Сейчас, как раз, как я понял, происходит именно тот момент его спокойного состояния. Как он говорит, «это к ладу». А ведь, точно-точно, это и тогда в нашей молодости, эти слова были его любимой фразой.

Столет уселся напротив меня, кушает. Стол – клеенка на траве, освещается всполохами костра. С котелка, висящего над ним, полилась в костер закипевшая вода. Илья тут же вскочил, взял палку, на которой был он подвешен, снял котелок и поставил его на землю. Заваркой, которую Илья бросал в воду, оказалась растертая в его ладонях еловая ветка, горсть молодых шишек или почек, сдобренная клюквой.

Аромат, пошедший с котелка, был приятным, отдавал еще каким-то знакомым тоном. Нет, не смородиной, но таким, же выразительным запахом, как она…

Что-то отвлекло меня от размышлений. Что? Смотрю на Толика-Столета, на увядающий закат, и от неожиданности вздрогнул: что это? Туманный столб, или дымный? Отчего он? Не загорелся ли Груздева дом «на террасе»? Вскочил на ноги. Но Толина рука, ухватившая меня за локоть, удержав, потянула вниз.

– С-сядь, – сказал он, – с-с-сотри.

– 2 –

Это непонятное, то ли существо, то ли видение, то ли облако, потемнело, в секундное мгновение порозовело по своим всем бокам и исчезло.

– Пей чай, – подал мне кружку Илья. – Можешь меня и Чачей называть, как все здесь это делают, не обижусь.

– Илья, а что это такое было сейчас?

– А ничего не было, показалось тебе. Так?

– Наверное.

– Это на лад! Если что-то непонятно, то местные люди обращались к духу Чохрынь-ойке.  Спроси у него.

– Да, да, сейчас, только глоток сделаю, – отмахнулся я от глупого предложения Чачи. – Только лучше, у того родника спрошу, чтобы не искать вашего Чохрынь-ойку.
– Нашего, ну-ну. Успокойся, Ваня. Успокойся. Вот молодец! Это на лад!

– Угу, на лад. С вами с ума скоро сойду. Ты же вчера к той туче ходил, Пил-ойке. И что у нее спрашивал?

Выдержке Ильи нужно отдать должное, принял мой наезд спокойно, а не пощечиной. Отвернулся от меня и обращается к Столету:

– Толь, я там нарезал лент со шкуры оленьей, на тынзян (аркан) не хватит, еще завтра нарежу.

– Хороса, Чача, хороса, – громко пережевывая мясо, сказал хант. – Сзавстсра, сзавстсра. Сегодня спать, хороса?

Создалось такое впечатление, что Столет опьянел.

– Устал он, – словно распознал мою мысль Илья. – Пусть спит, мужику далеко-далеко за семьдесят.

– А тебе?

– Чуть-чуть за семьдесят.

– Как понять?

– Уже семьдесят, Ваня, и хвостик два года. А то, что сейчас видел, это облачко, отлетело от Пил-ойки. Понял?

– А-а-а.

– Это на лад! На лад, – и Чача отвернулся от меня и стал раскладывать на земле охапку еловых ветвей.

Я, прибравшись на столе, вытащив с нарты два толстых бревна, положил их с обоих боков костра, чтобы сохранить огонь на ночь. Между ними положил дрова, и уселся на нарты.

Воздух свежел, ветерок успокоился, а может и тоже, как мы, улегся спать. Хотя нет, по дыму и искрам от огня, видно, что он еще не уснул, а скорее всего, стал менять свой путь дуновения, с севера на запад. Может и ошибаюсь.

Заря ушла, вокруг темнота. Взял кружку с остывшим чаем и сделал несколько глотков. Можно лечь спать. Под пологом, сделанным из оленьих шкур,  под которым спят Чача со Столетом, места и мне предостаточно.

Передо мною появилось то самое вертикальное облако, напоминающее мне по своему образу джина из фильма «Волшебная лампа Алладина». Но не он это, а Юрка Тибин или Типин.

«Ты, кто?» – Спрашиваю у него.

Голова растворилась, став дымкой, ее края заиграли зелеными вспышками и погасли.
«А-а, извини меня, это ты, Пил-ойка, обознался».

Холодное, даже нет, ледяное дыхание ветра привело меня в чувство. Видно я задремал? Костер еще жив, дрова, которые я положил между бревен, обуглились. Значит, в дреме мне приснился тот самый Юрка то ли Тибин, то ли Типин.

Я поднялся, прошел до своей малицы, влез в нее через голову, и, спрятавшись в ней, уснул.