Наследство Софьи Абрамовны

В доме № 17 по тихой улице, где липы по весне пахли так, будто старались загладить вину за все человеческие неурядицы, жила одна особа — вдова почтенного возраста, с именем столь же длинным, сколь и жизнь её казалась нескончаемой: Софья Абрамовна Розенфельд.
Сказать, что характер у неё был непростой, — значит ничего не сказать. Она была из тех женщин, которые не просто знают всё, а знают это раньше других и обязательно сообщат — с пояснениями, комментариями и выводами. В её речи всегда находилась меткая фраза, иногда острая, как иголка, иногда — тяжёлая, как утюг. Говорила она так, что собеседник либо соглашался, либо уходил, но равнодушным не оставался никогда.
Если бы кто-то захотел сравнить её с известными образами, то, пожалуй, больше всего ей подошёл бы тип той самой остроумной, беспощадной и в то же время странно обаятельной женщины, которая может сказать: «Я вас, конечно, уважаю, но не настолько, чтобы слушать глупости». И ведь не обидишься — потому что в глубине души понимаешь: глупость была.
Квартира у Софьи Абрамовны была хорошая: трёхкомнатная, с балконом. Но главное — она была предметом разговора, надежд, ожиданий и, если говорить честно, лёгкого помешательства всего подъезда.
Софья Абрамовна не любила многое. Например, курящих. Если человек закуривал у неё на глазах или, не дай бог, пах табаком, она могла демонстративно отвернуться и сказать:
— Я с вами разговаривать не буду. У вас уже и так жизнь короткая, зачем вы ещё и мою тратите?
И не разговаривала. До тех пор, пока не находила в человеке что-то полезное.
А полезное она находила почти во всех.
К ней в гости захаживали многие соседи. Просто поболтать, посплетничать или сбежать от домашних, чтобы не устроить им скандал. И вот однажды, после чая, супа или просто длинного разговора, она, чуть прищурившись, произносила:
— Я человек одинокий… Сын далеко. Практически не существует. А квартира… — тут следовала пауза, — квартира должна достаться хорошему человеку.
Дальше — тише:
— Но это, между нами. Тайна.
И человек, услышавший это, начинал жить иначе.
Он начинал приходить чаще. Приносить еду. Спрашивать о здоровье. Интересоваться погодой — даже если раньше считал её делом сугубо небесным.
Среди «основных претендентов» особенно выделялись двое.
Первая — её давняя подруга, Рахиль Моисеевна. Они дружили лет сорок, а ссорились — сорок один. Их отношения были образцом того самого особого, еврейского способа дружбы, при котором можно обидеть человека до глубины души, а через пять минут налить ему чаю и спросить, почему он такой бледный.
— Рахиль, ты опять пересолила, — говорила Софья Абрамовна.
— Зато ты опять недосолила, — отвечала та.
— Я не недосаливаю, я берегу здоровье.
— С твоим характером соль уже не главное.
Они могли не разговаривать неделю, а потом вдруг обсуждать, кому из них достанется внимание дворника или пятое пирожное. Иногда, в момент ссоры Софья Абрамовна кричала, что подруга ждёт не дождётся её смерти, чтобы зажить в её хоромах. Но потом плакала и извинялась.
— Я, между прочим, тебя терплю, — однажды сказала Софья Абрамовна. — Это уже подвиг.
— А я тебя люблю, — ответила Рахиль Моисеевна. — Это ещё хуже.
Рахиль Моисеевна умерла тихо, скорая увезла её и больше она не вернулась. В её квартире Софья Абрамовна нашла записку.
«Софья, если ты это читаешь — значит, я всё-таки ушла раньше. Ну, что сказать… впервые в жизни я тебя в чём-то опередила, и даже не уверена, что радуюсь.
Ты, конечно, сейчас скажешь, что я всё сделала не так — и уйти могла бы аккуратнее, и записку написать покороче. Но ты меня знаешь: если уж делать, то с характером.
Слушай внимательно. Чай пей горячий, сахар клади меньше — ты и так сладкая, хотя никому об этом не говоришь. С соседями не ругайся слишком — вдруг среди них всё-таки
Вторая фигура в погоне за наследство — академик Борис Исаакович, человек старше Софьи Абрамовны лет на десять, с седыми волосами и привычкой кашлять в кулак, как будто это научный жест.
Он приходил с книгами, говорил о науке, но слушал в основном её.
— Вы умная женщина, Софья Абрамовна, — говорил он.
— Я это знаю, — отвечала она спокойно. — Вы лучше скажите, почему вы один?
— Родственники… заняты, — вздыхал он.
— Значит, вы им не нужны, — резюмировала она. — А мне — возможно.
Когда разговор заходил о квартире, академик слегка оживлялся. У него были племянники, двоюродные, троюродные, и все они, как он сам признавался, «не слишком внимательные».
— Им бы пригодилось, — говорил он.
— Им? — прищуривалась Софья Абрамовна. — А вы?
— А мне-то уже и своего угла хватит, — честно отвечал он.
Но здоровье у Бориса Исааковича было не академическое. За ним не особенно следили, да и сам он относился к себе как к эксперименту с неопределённым исходом. В итоге он не дожил до предполагаемого наследства, чем, надо сказать, не удивил Софью Абрамовну.
— Умный был, — сказала она. — Но не практичный.
Кроме них были и другие. Некоторые просто исчезали, устав от её характера. Некоторые, увы, не доживали — жизнь, как известно, не спрашивает разрешения даже у тех, кто рассчитывает на трёхкомнатную квартиру.
И каждый раз, когда один «кандидат» сходил с дистанции, появлялся новый. Софья Абрамовна не унывала. Она говорила:
— Свято место пусто не бывает. Особенно если это место с балконом.
Когда её не стало, дом замер. А потом — оживился.
Приехал сын. Оказалось, что квартира уже много лет оформлена на него. Он жил в Италии, говорил спокойно и даже с лёгкой улыбкой, как человек, который заранее знает конец анекдота.
Соседи слушали, и в их лицах было всё: разочарование, облегчение, даже, пожалуй, уважение.
Когда он уехал, во дворе долго молчали.
А потом кто-то сказал:
— Значит, зря?
— Нет, — ответила Мария Петровна, подумав. — Не зря.
И, пожалуй, она была права.
Софья Абрамовна, сама того не объясняя, дала этим людям нечто большее, чем квадратные метры. Она дала им надежду. А вместе с надеждой — цель. Они начинали заботиться, внимать, думать не только о себе. Они строили планы, спорили, мечтали, представляли, как будут жить иначе.
Пусть этим планам не суждено было сбыться. Пусть квартира не досталась никому из них.
Но ведь они успели помечтать.
А это, как ни странно, тоже форма жизни.
И если уж говорить совсем откровенно, то, возможно, Софья Абрамовна понимала это лучше всех. Она словно проверяла людей на способность быть человечными — пусть даже из корысти.
Как говорится, квартирный вопрос, конечно, может испортить человека. Но иногда, как ни парадоксально, именно он заставляет его подать стакан воды, сварить суп и спросить: «Как вы сегодня?»
А это, согласитесь, уже немало.