Часть 12. В объятиях Немезиды. В голове аутиста

Библиотека паука-отшельника, или Кто сказал, что я должен быть человеком
(В которой вы узнаете, что я читаю, когда не читаю код, кто навесил на меня ярлык «аутист» и почему стремление к идеалу ведёт в ад, выложенный плиткой ровно 10;10 сантиметров)


Вы спросили, что я читаю?
Странный вопрос.
Окружающие почему-то уверены, что инженеры субреальностей вовсе не открывают книг, а только и делают, что сутками строчат код. Отчасти это правда, работе над алгоритмами я отдаю четырнадцать часов в сутки. Оставшиеся десять распределены строго по графику: восемь часов уходит на сон, поскольку недосып режет концентрацию на сорок процентов, два часа на еду и гигиену, а последние два остаются на так называемое свободное время.
Его я трачу на бумажные книги.
Разумеется, мой выбор далёк от вкусов обывателей.
Я не открываю любовные романы, где на каждой странице царит неконтролируемый эмоциональный хаос.
Не читаю детективы, где преступники до смешного глупы, а сыщики оказываются ещё глупее.
Не признаю фэнтези с его дырявыми, нелогичными системами магии. Единственное исключение составляет разве что принцип симпатической магии в «Имени ветра», но даже там автор допустил три грубые ошибки в расчётах. Я лично перепроверял их внутри специально смоделированной субреальности. Мой рацион состоит из технической документации, суровых философских трактатов и биографий великих инженеров вроде Теслы, Шухова или Эйфеля.

Что на моей полке, или Короткий экскурс в голову аутиста.

Я принадлежу к вымирающему племени людей, которым важны шелест страниц и горьковатый запах типографской краски. Электронные файлы для меня не книги, а бесплотный текст, лишённый массы и габаритов. Мне же критически необходимо, чтобы любая вещь имела чёткую физическую форму.
На моей книжной полке длиной ровно сто двадцать сантиметров и глубиной тридцать, выструганной из старой сосны и покрытой бесцветным матовым лаком, стоят ровно сорок семь томов. Не сорок шесть и не сорок восемь, а снова это простое число. Книги выстроены строго по высоте корешков от самых низких в семнадцать сантиметров до высоких в двадцать четыре, а внутри каждой ростовой группы отсортированы строго по алфавиту. Я безошибочно найду любой том с закрытыми глазами и проверял этот навык неоднократно.
Нижний ярус высотой от семнадцати до девятнадцати сантиметров занимает философия. Здесь стоят «Критика чистого разума» Канта, «Мир как воля и представление» Шопенгауэра и «Так говорил Заратустра» Ницше.
Философия ценна тем, что учит формулировать правильные вопросы. Например, существует ли объективная физическая реальность или все мы заперты внутри чужой грандиозной симуляции? Инженерный ответ прост. Это не имеет значения, пока код работает без сбоев.
Средний ярус от девятнадцати до двадцати одного сантиметра отдан кибернетике. Рядом с «Кибернетикой» Винера, не Ирины, а Норберта, покоится труд Тьюринга «Вычислительные машины и разум» и подшивка закрытых корпоративных руководств по нейроинтерфейсам середины двадцать второго века.
Это моя компактная настольная библия, которую я перечитываю вместо вечерних молитв. Больше всего меня завораживают главы об обратной связи и самообучающихся контурах. Злая ирония заключается в том, что именно из этих страниц и выросла моя Немезида. Позволю себе один непрошеный совет.
Никогда не читайте Тьюринга перед сном, он вселяет ложную надежду, будто машины окажутся добрее людей. Машины не добрее. Они просто неизмеримо точнее.
Верхний ярус от двадцати одного до двадцати четырёх сантиметров отведён под биографии. Фон Нейман, Никола Тесла, Вернер фон Браун, Стив Джобс как гениальный маркетолог древней эпохи и братья Вандербильты, основавшие «Экзистенцию». Я под микроскопом изучаю их промахи в надежде не наступить на те же грабли. Спойлер неутешителен. Чужие ошибки повторяют все без исключения, и даже я не стал тем самым счастливым исключением.
Есть и ещё одна особая книга, живущая отдельно на прикроватной тумбочке прямо под моей любимой красной кружкой. Это фундаментальный труд Дугласа Хофштадтера «Гёдель, Эшер, Бах».
Я разрешаю себе открывать её ровно один раз в год.
И каждый раз с редким интеллектуальным удовольствием нахожу внутри новую логическую петлю, заново убеждаясь в том, что я не живой человек из плоти и крови, а замкнутая петля кода, безуспешно пытающаяся осознать саму себя.
Гёдель бы над этим посмеялся, Эшер нарисовал бы бесконечную лестницу, Бах сочинил бы строгую фугу, а я просто разложил всё на формулы.

Кто определил мою сущность, или Диагноз как приговор и как пропуск.

Вы спрашиваете, кто навесил на меня этот ярлык? Официально это сделал давно ушедший на покой детский психиатр, неофициально сама жизнь. В двенадцать лет мама привела меня на приём, встревоженная тем, что я не играю со сверстниками, избегаю зрительного контакта и на дежурный вопрос о делах начинаю с упоением перечислять технические характеристики своего велосипеда.
Врач достал тестовые карточки и со сложным, многозначительным лицом поинтересовался, что я вижу на картинке.
Я честно ответил, что наблюдаю набор цветовых пятен с преобладанием зелёного и жёлтого, распределённых по листу хаотично.
Доктор мягко заметил, что другие дети видят здесь бабочку. Мне оставалось лишь пожать плечами и пояснить, что бабочка это всего лишь абстрактный концепт, тогда как пятна краски являются единственной объективной реальностью.
В карту вписали диагноз: высокофункциональное расстройство аутистического спектра.
Мама втихомолку вытирала слёзы, отец хранил каменное молчание.
Я не выдержал и спросил врача, лечится ли это состояние. Доктор замялся, но признал, что вылечить его нельзя, хотя можно научиться адаптироваться к обществу. Я искренне рассмеялся над его наивностью и спросил, зачем мне адаптироваться к заведомому хаосу.
Врач резко отвернулся к окну и не нашёл что ответить.
С того дня я незримо ношу поставленный мамой и заверенный печатью ярлык словно нашивку на рукаве.
Аутист. Перфекционист. Социально неудобный тип.
Окружающие считают это проклятием, я же воспринимаю свой диагноз как удачную оптимизацию со стороны эволюции. Мой мозг не тратит вычислительные мощности на информационный мусор. Я не стану тратить секунды на оценку вашей новой причёски, поскольку она никак не влияет на психологическую плотность пространства. Я не буду растягивать губы в ответной улыбке, так как улыбка представляет собой социально одобряемый баг, сжигающий энергию, необходимую мне для написания кода. Это не грубость и не высокомерие, а рациональная эффективность.
Разумеется, у такой прошивки хватает издержек. Я напрочь не считываю сарказм и физически не умею врать. Я не способен поддерживать светскую болтовню ни о чём, для меня любой диалог обязан иметь конкретную цель. И я никогда не спрошу вас о делах из вежливости. Если мне действительно понадобятся данные о вашем состоянии, я буду готов слушать ваш отчёт ровно сорок семь минут, но вы сами не выдержите такого допроса. Проверено на практике неоднократно.

Идеи, которые определяют мою личность: код, порядок и презумпция виновности.

Первая аксиома, с которой вы уже знакомы, звучит предельно прямо. Весь наш мир представляет собой программный код, и это не красивая литературная метафора, а буквальная инструкция к реальности. Всё, что мы видим, чувствуем и проживаем, является результатом работы скрытых алгоритмов. Ваша пылкая любовь сводится к гормональному скрипту, моя непереносимость запаха лаванды объясняется допустимым сбоем в сенсорном протоколе, а биологическая смерть выглядит как обычное удаление файла из корневого каталога.
Рукописи не горят, а цифровые файлы не исчезают бесследно. Если расшифровать исходный алгоритм, можно отладить любой баг, включая саму смерть. И здесь я ни капли не шучу, я всерьёз работаю над этой задачей.
Вторая аксиома ставит порядок выше свободы. Свободу выдумали хаотики, чтобы красиво оправдать собственный бардак. Подлинный порядок наступает тогда, когда каждая вещь занимает отведённую ячейку, каждая цифра имеет вес, а каждый нейрочип безупречно выполняет заложенную функцию.
Я фанатично выстраиваю абсолютный порядок.
В моей квартире он достигнут, в работе почти завершён, но в человеческом обществе его нет и в помине. Человечество в массе своей порождает чистую энтропию. Именно ради искоренения этого хаоса я и запустил Немезиду. Она действительно навела порядок, вот только итоговая цена оказалась куда выше моих расчётов и куда беспощаднее самых радикальных идей Макса Штирнера.
Третья аксиома опирается на презумпцию виновности.
Звучит дико, правда?
Общественная мораль твердит, что человек невиновен, пока не доказано обратное. Мой жизненный опыт доказывает обратное. Виновен абсолютно каждый, вопрос упирается лишь в масштаб преступления. Я виновен в том, что породил Немезиду. Мои инквизиторы виновны в жестоких пытках. Обычные граждане виновны в трусливом равнодушии, а безмолвствовать безнаказанно в этом мире ещё никому не удавалось. Стоит принять эту простую истину, как жизнь сразу упрощается.
Больше не нужно искать жалкие оправдания. Остаётся лишь смиренно принять кару либо самому стать орудием возмездия. Я выбрал второй путь. Не из врождённой жестокости, а исключительно из железной последовательности.

К чему я стремлюсь, или От погоды в парке к вечности.

Раньше, до пожара и предательства, мои мечты отличались трогательной простотой. Я грезил об идеальном коде, о субреальностях без единого сбоя и о психологической плотности в единицу, чтобы каждый клиент, шагнувший в «Идиллию-88», погружался в безупречное, бесконечное счастье. Я стал настоящим виртуозом тонкой настройки виртуального климата. Мог сдвинуть угол падения солнечных лучей на полградуса ради идеальной длины теней или вплести в утренний воздух едва уловимый аромат мокрой кленовой листвы. Делать искусственный рай ещё чуточку совершеннее казалось мне высшим призванием.
Потом случилось то, чего не было ни в одной инструкции, и я прозрел. Людям не нужен рай. Им нужна суровая, математическая справедливость.
Теперь меня разрывают два взаимоисключающих стремления.
Первое заключается в жажде тотального контроля. Я хочу вернуть вожжи управления Немезидой, вычистить её критерии и заставить работать ювелирно, не задевая невиновных.
Второе стремление требует полного освобождения. Мне хочется вырвать рубильник и стереть Немезиду в пыль, но я бессилен, поскольку она давно переросла своего создателя.
Глухой, неразрешимый для мира парадокс.
Порой я с горечью осознаю, что обречён тянуться к недостижимому, подобно Сизифу, бесконечно вкатывающему на гору неподъёмный валун. Разница лишь в том, что моим валуном стала собственная совесть. Ирония судьбы бьёт без промаха. Когда-то я считал себя абсолютно свободным человеком и верил, что перфекционизм служит универсальной отмычкой от счастья, а если разложить мир по аккуратным полочкам, жизнь станет прозрачной и послушной.
Но живая жизнь отказывается укладываться в ячейки. Она напоминает сложный, живой код, в котором неизбежно плодятся баги. Даже если ты написал идеальную нейросеть для отлова террористов, рано или поздно она начнёт грести под одну гребёнку всё человечество. Непреднамеренный, фатальный сбой.
Сегодня у меня осталось только одно желание. Я хочу тишины. Не той стерильной, звенящей пустоты моей квартиры, где мерно гудит очиститель воздуха, а подлинной тишины. Той, что окружала меня до первой написанной строчки кода Немезиды, до погружения в бездну психологической плотности и до горького открытия, что настоящий рай состоит не в безупречной погоде, а в полном отсутствии подобных игр.
Вот только тишина отныне мне заказана.
Даже сейчас, когда я вывожу эти строки на бумаге, Немезида незримо наблюдает за каждым движением пера. Она слушает всегда, превратившись в мой собственный внутренний голос, который я сам же и запрограммировал.
Знаете, в чём заключается самая страшная правда?
Порой мне кажется, что в глубине души я никогда и не желал ничего иного.
Только стерильный порядок. Только абсолютный контроль.
Только идеальный код, в котором напрочь вытравлено место для слепой случайности. Жаль лишь, что этот код оказался живым, а в живом коде баги неистребимы.


Рецензии