Марта. бабочка за стеклом

08:22
Она проснулась.
Дождь шёл шифоном — таким серым, прозрачным. Звонил синим звоном глубокой надежды, исторгшейся из пепельных облаков прошлой, казалось, жизни.

Марта подошла к зеркалу и отвернулась.

Отражение задержалось, недоуменно выглядывая — словно избранность привычки требовала солнца для кожи лица, для усталых плеч, для лишнего веса и внимательных серых глаз. Отражение покачало головой и тоже ушло вглубь своего, параллельного мира.

Она уже давно была в таком состоянии.

Воспитывать двух детей после развода сложно. И теперь — вчерашний разговор.

Вспоминая соцсети, окрашивающие досуг не хуже кисти художника, она вдруг ощутила тёплые объятия чужого мужского внимания. Он был нежен, внимателен, задавал вопросы, на которые хотелось отвечать, расспрашивал о ней. Назидателен, но участлив — как священник из детства.
Маленькая церковь, куда она ходила с бабушкой и сестрой… Было это давно или совсем рядом? Последнее время воспоминания вытекали тёмным ручейком из её жизни, оставляя после себя следы — слезы дождя.

Она задумалась: что такое жизнь?

Любопытный старт — и так много нового. Бежать до цели, ещё не зная, как её имя, или отвлекаясь на приглашения зрителей с левой стороны беговой дорожки. Чуть притормозить, пообщавшись, — а скорость она нагонит. С правой стороны — самоизбранные судьи. И где;то наверху — солнце;отец, всегда согреет.

Дорога открывается новым, как только заканчивается видимый горизонт событий. Какой он будет — неизвестно. А чтобы бежать, нужна удобная обувь. Или волшебные алые башмачки?

Марта погладила своё тело. Крылышки бабочки, только;только скользившие по складкам объёмного, потерявшего упругость живота, ещё порхали в зеркале. Но Марта их не видела.
«Говорят, это всё решается пластической хирургией», — вспомнила она вчерашний разговор с ним и почувствовала лёгкость. Надежда — словно новая одежда, ещё не тронутая временем и сомнениями.

Тот, кто будет её любить, высечет форму, изваяет неподатливый кусок глины в эргономичную структуру — не по шаблону, а по образу и подобию её души.

Марта взяла сумочку, заперла дверь и положила ключи.

О, в этой сумочке хранится всё что угодно: от справок и счетов до косметики и самых невероятных вещиц. Таких, как тяжёлый ржавый ключ от самих врат ада — её личного ада — и маленький полупрозрачный ключик от небесных сфер, который она запрятала глубоко;глубоко, под слоями старых писем и забытых фотографий. Иногда ей казалось, что эти предметы не просто лежат в сумочке, а живут своей жизнью: делят чат между собой в тишине и ждут своего часа, когда реальность даст трещину.

На улице выросивший дождь, не торопясь, раскатывал крыши домов небольшого городка,  смывая следы реальности, оставляя после себя липкий слой чего;то чуждого — как мусор забытых намерений, неслучившихся встреч, недописанных писем, невоплотившихся старых идей, разложившихся  пылью в заброшенном доме девочкиных грёз .
Складками на слишком полном теле.

Марта шла на работу. И даже мелкие камушки, попадавшиеся в удобные туфли на невысоком каблучке, не замечались. Как же всё зависит от настроения: в приподнятом не замечаешь мелких неудобств, а когда тяжело и тревожно, то и кочка становится труднопреодолимой горой.

На автобусной остановке сидела стройная девушка — нога на ногу. Фиолетовый высокий зонт;трость в её руке выглядел аристократической тростью, уверенно и даже царственно попиравшей мокрый асфальт у ног, обутых в кроссовки.

— Вот бы и мне так себя ощущать, — подумала Марта, сжав ручки своей полухозяйственной дамской сумочки, и решительно прошла мимо остановки, решив не ждать автобус, а пройтись пешком эти пару остановок до работы.

— Надо худеть, — привычной комариной злобой вонзилась мысль. Но каждый раз, возвращаясь домой, она успокаивала свой куб нервных окончаний вкусным ужином, нехитрыми, с пылу с жару, пирожками, после очередной порции которых мозг успокаивался, довольный сладким серотонином, и шептал: «Это и есть уют. И ты знаешь, что Он оценит заботу и домашний уют, которого был долгое время лишён, привыкший к спартанской полевой обстановке».

«Мужик — не собака, на кости не бросается», — говорила матушка.
«Дофамин заканчивается по истечении трёх лет супружеской жизни, и я знаю, как перевести этот ресурс в гармоничную семью», — писал в своём блоге доктор Курпатов.
Он всегда завлекал многообещающим началом: вначале обозначая жёсткую правду и не договаривая рецепт до конца. Сейчас бы она пошла на консультацию, накопила бы с зарплаты, но Филимонов был в прошлом и вызывал теперь лишь омерзение и даже глухую ненависть — особенно когда видела в лице сына;подростка его, Филимоновскую, холодную назидательную агрессию.

"Илью, слава богу, сама воспитываю"— и пусть тяжело, но Марте казалось , она делает всё, чтобы мальчик не чувствовал себя обделённым. В последнее время он запирался в своей комнате, играл в компьютерные игры, зло покрикивая в чате Discord на невидимых ей собеседников. В этот момент словно прорывался Филимонов сквозь тонкий слой подростка — злыми, режущими нотками.

Зато дочь Аглая — помощница. Высокая и нескладная, зато любознательная и, главное, душевная, в матери видящая подругу. Словно это была её лучшая версия.

— Зато у меня есть дети, — успокаивала себя Марта, и руки сами, уставшим вечером, принимались месить нехитрое тесто, а со старой верной чугунной сковороды слетали золотистые шаньги — на зубок.

Филимонов был далеко, и наконец навсегда закрылись створки адовых мельниц — между богом и дьяволом, между религиозными поучениями, схожими с «Домостроем», и плотными, грубыми ночными притязаниями мужа.

Суд давно постановил развод, да и дети не вспоминали отца, и ни разу после не показавшегося.
Как тут верить в бога?
Но Марта верила. В судьбу и добродетель.

И когда дети подросли, стала заглядывать в чаты соцсетей — ведь и другие женщины нашли своё счастье там, где не работает привычный мастер по отделке, а также, по сути, по внешности — в товарно;денежном обороте, меркантильном базаре судеб.

Донжаров был другой.
Он выглядел уверенно и доброжелательно, сбалансированно. В то же время проницательность его вскрывала не хуже скальпеля людские пороки. Пророк. Высший человек. Мужчина.

С фото в соцсети глядел пристально и с прищуром — уверенный, видавший многие перипетии судьбы, дикий, контролирующий себя волк, со стрелками седины на коротко стриженых висках. И лишь в уголках глаз притаились искры, менявшие оттенок от лукавства до стремительного залпа яростной сдерживаемой энергии.

О, этот человек знает себе цену, играет мускулами влияния. Его приближение несёт с собой каменную стену, за которую Марте сразу захотелось укрыться, расслабиться, почувствовать себя женщиной.
Как в старом советском фильме: в 40 лет жизнь только начинается.

Позвольте это чувство, говорили психологини пространств: «Разбуди в себе чакры и прими своё тело таким, какое оно есть».

Донжаров посоветовал посмотреть американский фильм;драму о выборе и проверке чувств семейной пары. О том, как легко слетает быль с пыли длительных, приевшихся отношений, когда дети уже почти выросли и родителям больше нет нужды играть в фальшивых Дедов Морозов. Дети всё уже сами видят и, как всегда, знают про всё лучше своих родителей. Новое поколение кривым зеркалом отражает плохо смазанные клеем лицемерия фарфоровые чашки сервиза ценностей. Они готовы своими ошибками идти на амбразуры, считая их колёсами внедорожника, проламывающими полусгнивший настил конструкции домовой подклети.

Филимонов был патриархален и резок, и жаден домостроевской скупостью.
Донжаров обещал новую жизнь. Нет, он буквально не давал обнадеживающих регламентов, но давал Марте заглянуть в мир сил гипертрофированных и стать той, кем она всегда хотела.
А она делала шаги к свободе — освобождению от старых платьев, ролей и патриархальных догм.
Ведь в 40 лет жизнь только начинается...

Марта остановилась у витрины магазина 18+. Неуверенно шагнула через порог…

Вечером она будет примерять диковинный наряд — яркий и провокационный, как в том фильме, в начале, где сияющие несовершенные тела женщин излучали гипнотическую, манящую силу.
«Гвардия любви», — мысленно повторила Марта, и в голове запульсировала музыка, адреналиновый саундтрек сердечных сокращений к ее новой жизни.

Марта смотрела много советских фильмов. Особенно ей нравились те, где Ирина Муравьёва, превращаясь по совету подруги;психолога в модную, привлекательную женщину, начинала играть сердцами мужчин, на которых и раньше взглянуть бы не посмела. Или та самостоятельная женщина из другого фильма, наконец обретшая своё счастье в руках уверенно взявшего вожжи быта нового брутального мужчины, который обещал: «Сиди, отдыхай, я сам всё сделаю».

Вечером Марта пошла на день рождения подруги в кафе, где собралась компания, и впервые за долгое время, сама того не заметив, напилась. Она танцевала и не замечала взглядов людей — ей казалось, она свободна, лёгкая, игривая и смелая. Неловкость за неё почувствовала только подруга и неизвестный ей ранее мужчина из компании. Мужчина оказался джентльменом и просто проводил подвыпившую женщину до дома.

Марта ждала Донжарова. Она уже всё решила.

Она представляла, как он будет ходить важно по их дому, наставлять Илью — и исчезнут из парнишки Филимоновские ненавистные ворчливые ноты в голосе. Дочь Аглая обретёт в себе уверенность и грацию, которая достаётся только от любящего и защищающего отца. А сама Марта наконец развернёт декольте своей души, и тело вспорхнёт широкими крыльями — пусть и немного громоздкой, неуклюжей бабочки. Бабочки, вырвавшейся из кокона.
Гусеница ждала и собирала информацию. Донжаров практически поселился в их доме — невидимый, но чувственный, ощутимый энергетическими, жаждущими раскрытия порами Марты.
Секретный подарок, купленный в магазине 18+ самой себе, Марта пока не решалась открывать и опробовать. Вечерами в одиночестве, она доставала его из ящика комода и гладила твёрдую упругую  поверхность, скользя руками по нему — по «орудию» Донжарова.
На том конце визави, конечно, не представлял себе таких вольностей со своим «инструментом»: они говорили о литературе и искусстве, о человеческих взаимоотношениях. Но женщине казалось — они созданы друг для друга. Понимающий и опытный Донжаров и трепетная бабочка в слишком большом теле.

Она представляла, как сотрясают её тело конвульсии блаженства, пока крепкие руки Донжарова будут мять её тело, выжимая стыд и боль прошлых взаимоотношений.

Страшный сон оглушил её холодящим громом. Приснившийся Филимонов метал посуду на кухне и зло скалился:
— Над отношениями надо работать, а не ждать, когда тебе принесут на блюдечке. В каждой ссоре виноваты оба!
— Грешница, прими ризы послушания. Все же хотят казаться лучше, чем они есть на самом деле. И ты в первую очередь. Что ты готова дать, кроме пирожков и льстивых слов?

Она проснулась.

08:22

Она проснулась.

Дождь шёл шифоном — таким серым, прозрачным. Звонил синим звоном глубокой надежды, исторгшейся из пепельных облаков прошлой, казалось, жизни.

Марта подошла к зеркалу и отвернулась.

В зеркале осталась стоять та вторая, зеркальная Марта. Она проводила взглядом закрывшуюся за настоящей Мартой входную дверь и протянула руку вперёд, касаясь стекла. Рябь пробежала по поверхности, сминаясь в полупрозрачное гофре, словно ткань иного мира.

Другая Марта подняла ногу и, перешагнув раму зеркала, направилась к стоящему на столе ноутбуку. Включила его, наклонилась над клавиатурой… Пальцы замерли над клавишами, будто ожидая сигнала. Экран засветился не сразу — сначала на нём промелькнули призраки старых снов, шорохи разговоров, тени неслучившихся событий. Потом появилось одно слово: «Напиши».

Другая Марта улыбнулась — не так, как настоящая Марта, а с какой;то холодной яростью — и начала печатать. Буквы ложились на экран, но в то же время словно материализовались в воздухе, складываясь в строки, которые тут же осыпались на пол, упрощая букашками. Это были слова, которые настоящая Марта так и не решилась сказать вслух.

Где;то далеко, за пределами дождя и города, зазвучал тот самый синий звон — но теперь он не обещал надежду. Он звал.

Продолжение следует…
19.04.2026