Истории Антоонины Найденовой 14. Возвращение 1

Муж Наум встречал Тоню в аэропорту Шереметьево. В длинном, черном плаще, и с маленьким букетиком фиалок.
«Эстет и позер», – с неожиданной злостью подумала она, вдруг ясно осознав, что у него своя жизнь, свободная от обязательств, от ответственности, от лишних забот. Без нее.
Она подошла.
– С приездом! – он протянул фиалки и потянулся поцеловать ее. Она отвернула голову, подставив щеку.
– А что же ты сам не приехал?
– Мы с Бычковым запустили новый проект...
Тоня поднесла фиалки к лицу, чтобы скрыть набежавшие слезы.
– Чем пахнут?
– Несбывшимися надеждами.
– Что-то ты не в настроении.
– Устала. Мы как – на автобусе?
– Такси ждет.

Всю дорогу Наум говорил, не переставая. Как будто боялся ее вопросов. А она ничего не спрашивала. Она отвыкла от него. И чувствовала, что и он от нее отвык. И сейчас старается своими поспешными рассказами это скрыть.
– Мы запустили новый проект.  В типографии по моему эскизу напечатали коробки для конфет. Понимаешь – это не просто коробки! Икона, как будто на липовой доске… С ковчегом, со шпонками… Всё. как настоящее Только картонное. Внутри – конфеты или шоколадка.
– А коробку потом куда?
– Повесить на стену, – оживился Наум. – Можно без оклада, а можно сделать или купить оклад.
Тоня вспомнила из книги: «форменное безобразие… изымать…»
Но промолчала, только вздохнула: «Наум ведь тоже читал».
– Как соседи? – спросила она.
– Живут. Я теперь там. В Наташиной комнате. От нее из Германии нет никаких вестей. Свою квартиру сдаю. А… на деньги от твоей квартиры мы начали это дело... 
– На мои деньги? – повернулась к нему Тоня.
– Я планировал быстро вернуть.
– И что?
– Верну.
– Понятно, – отвернулась к окну Тоня, чтобы скрыть слезы. «Подумает еще, что мне денег жалко!»
– Капитолина и Светка у нас в торговых агентах. Кузя тоже.
– У нас… – передразнила его Тоня. – Бизнесмены. А я в Германии долги закрыла. Все.
– Я тоже дело создал, – упрямо повторил он.
– Создал? – посмотрела она на него. – Ты сделал полдела! Их еще продать надо! Ты уже знаешь, куда?
– Да везде возьмут… – испугался он ее крика. – Вон торговые агенты уже ходят.
– Вот я как раз про это, – с ледяным спокойствием сказала Тоня. Водитель бросил на нее взгляд в зеркало.
Наум пожал плечами: «Женщина».
Машина остановилась.
– Ты иди. Бычков дома. Я за хлебом.

***

Попугай сидел на кухне в клетке, что-то грыз.
– Привет, Ара! – Тоня подошла к клетке. Ара глянул на нее одним глазом, отвернулся и стал чистить перья.
– Это как понимать? Он меня забыл?
– Обиделся. У этих попугаев память хорошая, и обиды долго помнят, – сказал Бычков.
– Я его не обижала.
– Иногда не замечаешь, как обидишь... а «заноза» остается.
Тоня постояла у клетки Ары, пытаясь вспомнить… Не смогла. А он так и не повернулся.
Она огляделась. В углу кухни стояли упаковки в коричневой бумаге. В распечатанных золотом отсвечивали иконы.
– Значит, Наум теперь здесь живет, свою квартиру сдает?
– Нет у него квартиры, – хмуро сказал Бычков. – Взял кредит под нее. На «дело», сказал. И в Индию полетел.
– В Индию? Зачем?
– Фильм снимать решил. Про каких-то хин… хин-др-жир…
– Хиджру.
– А хрен ее знает. Наверное. Он даже сценарий написал и полетел эти… «локации» смотреть. В итоге деньги кончились. Вернулся. Тебе сари привез.
– Зачем мне сари?
– Не знаю. Да его всё равно украли. Он хотел, чтобы ты в фильме  снялась.
– Хиджру, что ли сыграла? – зло засмеялась Тоня.
– Нет. Как будто русская танцовщица приезжает в Индию. Ну и там какой-то балет ставит. Слушай, не спрашивай! Я уже забыл, про что там.
– А хиджры при чем?
– Не знаю. Квартиру банк за неуплату отобрал.
– Как?!
– Так, – развел руками Бычков.
– В Индию летал, пил, гулял, развлекался! А я?.. – опять занервничала Тоня. – Только о себе думает.
– Ну как? Вон в фильме тебя хотел снять.
– А-а! – Тоня махнула рукой и заплакала. Бычков вздохнул, вышел и вскоре вернулся с толстой тетрадью.
– Вот, возьми!
– Что это? – взглянула она слезы.
– Сценарий про этих… хи-иждр.
– Зачем он мне? Это же Наума.
– Он уже про него забыл. А тебе, может, пригодится. Ты всё до конца доводишь.
Бычков неловко вздохнул и погладил ее по голове:
– Не плачь. Всё у тебя будет хорошо.
– А, ладно… – Тоня вытерла слезы. – Где я буду здесь жить?
– В Наташкиной комнате. Пойдем, покажу.
– Сама.
– Как хочешь, – Бычков ушел к себе.
Тоня прошла в комнату, переоделась, умылась.
Вернулся Наум. Позвал ее пить чай. Пили молча. Бычков не вышел. Когда вернулись в комнату, он спросил:
– Какие у тебя планы?
– Хочу в себя прийти.
– Я помогу.
– Надо было раньше помогать, – она посмотрела на него, и глаза наполнились слезами.
– Я же дело новое затевал.
– Дело! Дело! Дело! – сорвалась она. – Для кого это дело? Для чего? Жизнь проходит в твоих начинаниях! Я устала! Мы – не семья! Ты прекрасно обходишься без меня. Я ухожу.
– Куда? Где жить будешь? Деньги есть?
– Это всё, что ты можешь сказать? – задохнулась она.
– Я говорю тебе правду. Пусть она и жестоко звучат. Тебе лечиться надо. Нервы полечить.
– У Матвея Марковича?
– Он умер. Инфаркт.
– Не знала.
– Есть знакомый врач в клинике неврозов. Хороший. Поправься сначала, потом решишь.
– У меня нет денег. Вы же мои деньги на свои иконки спустили.
– На лечение хватит. Согласна?
– Хоть сейчас. Не хочу с тобой в одной комнате находиться. Пока буду в клинике – оформляй развод. Я не передумаю. Иди, звони.
Она отвернулась к окну. Прислушалась. Сейчас подойдет, обнимет, развернет, поцелует...
Наум вышел из комнаты. Вот и всё.
Она закрыла лицо руками и заплакала.
– Я договорился, – вернувшись, сообщил он. – Можно ехать. Ты готова?
Тоня вытерла слезы и повернулась к нему.
– Готова.

***

– Какие у вас здесь все молодые да красивые! – заметил Наум, заходя к врачу после его разговора с Тоней. – Неужели это – больные? Сейчас в холле видел одну: глазищи, ресницы наклеенные, накладные ногти… всё дорогое… – Есть у нас такая, – усмехнулся врач. – Всё есть… а спать не может. Вообще не спит. Тяжелая инсомния.
– Да уж… – покачал головой Наум: – А что с Тоней?
– Неврастения. Истощение нервной системы. Отсутствии отдыха, частые стрессы. Что у нее в Германии было?
– Да ничего особенного. Я уехал. Но у нее там всё было спокойно… А она раздражается, кричит, плачет…
– У нее, кстати, сильный тип нервной системы. Раздражительная слабость – вторая фаза неврастении. Пациенты легко возбуждаются и кричат, потом такая реакция сменяется чувством бессилия и обиды, часто переходит в плач.
– Вот-вот…
– Она почти ничего не рассказала о своей жизни в Германии. Только я понял, что ей там жилось не сладко и не так уж и спокойно. Что же ты оставил ее одну? Ей нужна опора и надежная рука.
– Я не оставлял. Я же тебе объяснял, – начал раздражаться Наум. – Там у меня не всё получилось. Я уехал, чтобы создать дело здесь. Чтобы жизнь была интересной.
– Интересной для тебя? А она в это время полы мыла?
– Для нас. А полы – это был ее выбор. Могла там жить и другой жизнью.
– Уехали вместе, так вместе надо было и держаться до конца.
– В бедности? На социале? Унизительно! – поморщился Наум. – И хватит об этом. Лучше скажи, она поправится?
– Пусть побудет у меня месяц. Думаю, восстановим Она просила, чтобы ты пока не приходил. Только бумаги подписать. Что за бумаги?
– О разводе.
– Есть что делить?
– Ты знаешь, – Наум задумчиво поднял брови и объявил, как о своем открытии: – А ведь у нас ничего нет.
– Вас надо внести в книгу Гинесса! – усмехнулся врач. – Сейчас, когда разводятся или умирают, такой дележ идет: квартиры, дачи, поместья, машины, деньги, бриллианты…
– Нечего делить. Ничего нет, – усмехнулся и Наум. – Даже инсомнии…

***

В коммуналке продолжала работать фирма «Наум&Бычков». Сами упаковывали шоколад в коробки с иконками, запечатывали в пластик. Агенты весь день бегали по городу, «торговали». Вечером возвращались – усталые и голодные.
Сейчас Капитолина со Светкой вернулись злые.
– Что, опять поцапались? – спросил Бычков.
– Да нет, – вяло отмахнулась Капитолина. – Ни одной не продали.
– В Храме везде торговля идет, – возмущенно стала рассказывать Светка. – А наши запрещают! Спрашивают, можно ли молиться перед такой иконой?
–  Я к батюшке подошла, – продолжила Капитолина. – А он: «Богохульство! Неугодно!» Я у него спрашиваю: «Кому неугодно?» – «Богу!» – так и говорит от его имени. «Не освящена!», говорит. – «Так освяти и пусть молятся!» – «Нет!» – кричит: «Богохульство!»
Светка достала из холодильника салат, и они вдвоем стали есть его прямо из миски. Когда прикончили, пришел Кузя.
– А у тебя как?
– Плохо. Я по магазинам прошел – берут по паре штук. Неохотно. А в «Алых парусах» – вообще: плати за «вход на полку».
– Кош-шмар-р! – закричал попугай.
– Кошмар… – устало согласились агенты и посмотрели на Наума.
– Ну! Что делать будем, шеф?
– Я бы поел, – сказал он. – Салатика не осталось?


 Клиника неврозов

В клинике Тоня плакала.
Сначала – при оформлении. Все данные о себе, которые она называла, звучали почему-то унизительно. Осознание себя больной в психушке пришло так ясно, что тут же полились слезы.
– Ну и чего плакать-то? – посмотрела на нее медсестра. Не сочувственно, а с раздражением. – Я бы тоже здесь полежала. Отдохнула. Да работать надо. У меня таких денег нет.

  В палате Тоня легла на кровать, отвернулась к стене. И опять плакала. Откуда столько слез… После уколов и таблеток она спала.
Однажды утром ее разбудило солнце. Луч пробился сквозь щель в  шторе и лег прямо на лицо.
В палату заглянула уборщица.
– Я быстренько помою?
  Тоня кивнула.
Женщина раздернула шторы, открыла форточку. В палату ворвались свет, свежий воздух, птичьий щебет.
– Весна… Так легко дышится. Как будто праздник наступил! – оглянулась она на Тоню. Тоня кивнула.
Женщина вытянула из ведра швабру. Запахло хлоркой. На линолеуме появились мокрые полосы.
Белые стены, запах хлорки… И маленькая Тоська ждет маму в длинном больничном коридоре. Она должна к ней обязательно прийти после работы. Мама работает в главном корпусе больницы. А она лежит в инфекционном, где ей делают уколы большим шприцем. «Сыворотка из-под простокваши», повторяет она скороговорку вслед за мамой. Ей одиноко и страшно в больнице, и она ждет маму. Мама – это ее весь мир! И защита от другого, чужого мира. Вот идет чужая женщина в белом халате. У нее строгое лицо. Она будет делать ей укол. Но уже в конце коридора Тоська видит маму, усталую, после работы. Бежит к ней, утыкается в мягкий живот: «Забери меня!»
Как же хочется сейчас так же – уткнуться и сказать: «Забери меня!» Только нет уже ни мамы, ни папы. Некого просить. Поменяться бы с этой уборщицей местами, чтобы пришло радостное ощущение весны, праздника, будущего счастья! Всё бы отдала за это. «А у тебя есть, что отдать?»

После завтрака она вышла в холл. Ей хотелось отвлечься, посмотреть фильм на русском языке. Телевизор не работал, тускло отсвечивал серый экран. В кресле у окна под искусственной пальмой одиноко сидела женщина, задумчиво опустив глаза на раскрытую толстую тетрадь, лежащую у нее на коленях.
– Вы не против, если я включу телевизор? – обратилась к ней Тоня. Женщина повернула к ней голову.
У нее были огромные, прозрачные от заполненных слез, глаза. Глубокие, будто без дна. Слезы не выливались, а, казалось, уходили вглубь глаз.
– А меня сегодня выписывают, – сказала она. Голос ее был спокойный. – Я сейчас думала… что делать с тетрадью… Доктор заставил меня написать про мою жизнь. У него такой метод лечения. Тебе он еще не выдал «амбарную книгу»? – она кивнула на тетрадь в голубой картонной обложке.
– Нет.
– Выдаст. Доктор считает, что это помогает. Он задал мне вопрос: какую бы точку в своей жизни я бы выбрала, чтобы начать всё сначала…
Женщина усмехнулась.
  – Сначала я выбрала замужество. Потом – до встречи с мужем. Потом – еще раньше… И всё отматывала назад… До самого рождения.
Она помолчала.
– А потом подумала… Нет. Еще раньше. До зачатия. Лучше бы меня вообще не было.
– У вас есть дети?
– Есть. Сын.
– А как же он? Этими мыслями вы его предаете.
Женщина пожала плевами.
– Раньше я так думала… Сейчас думаю, что это и для него было бы лучше.
Она помолчала.
– Я тетрадь сожгу.
– Нина! – позвала из двери медсестра. – Иди, собирайся. За тобой пришли.
– Муж? – спросила Тоня.
– Нет, не муж. Его больше нет, – странно посмотрела на нее Нина.
– Нет?
– Я его убила, – спокойно сказала она. Тоня не сразу поняла:
– Как?
– Так.
Нина опустила глаза. Помолчала.
– Я думала – станет легче… Сначала… да. Свобода. Тишина.
Она посмотрела перед собой.
– А потом – нет. Плохо… – тихо сказала и продолжила: – Он тогда подошел… обнять… руки протянул… А я его… оттолкнула…
Нина закрыла глаза.
– Больно вспоминать. А как было больно ему? Без него плохо… И знаешь… вспоминается только хорошее… Оно было… А плохое… Оно оказалось не таким уж и плохим.
Тоня молчала.
– Как страшно, что ничего нельзя исправить…
Медсестра снова показалась в дверях.
– Нина!
– Иду.
Она встала. Подошла к Тоне.
– Давай прощаться.
Они обнялись, крепко, как близкие. У Тони снова полились слезы.
Нина ушла.
Тоня села в кресло.
«А не жестока ли я с Наумом? Не буду ли потом я так же жалеть?»
Вспомнила, как он потянулся поцеловать – а она отвернулась.
«Он ведь хочет жизнь сделать интересной… Даже сценарий написал для меня… Русская танцовщица приезжает в Индию, ставит балет…»
Тоня невольно улыбнулась.
  «А что… Я бы смогла… Фантазер! Ну не получилось… Ну и что? Он, хотя бы пытался… И с иконками…»
– Больная, врач ждет! – заглянув в холл, ворчливо напомнила ей медсестра.

***

– Вы не пробовали писать? – спросил врач. – Вы очень образно рассказываете. О жизни, о людях. Попробуйте это записывать. Это помогает – снимает напряжение.
– Сублимация по Фрейду? – улыбнулась Тоня. – Метод лечения?
– Да, – кивнул он и подвинул к ней толстую тетрадь в голубой обложке. Сверху лежали ручки.
– Пишите. Вы тратите много сил, чтобы не вспоминать. Попробуйте наоборот – выпустить это.
– Воспоминания некоторые так тяжелы. А уж описывать их…
– А не надо писать всё «как было», –  легко сказал врач. – Пишите не биографию, а делайте из биографии литературу. Как у Льва Кассиля: «Не биография делает человека, а человек – биографию». С биографией, кажется, рождаются только наследные принцы. Вы ведь не наследная принцесса?
– Нет.
– Вот и хорошо. У вас есть свобода. Придумывайте!
– Попробую, – кивнула Тоня.
Она взяла тетрадь, встала. Уже в дверях остановилась.
– Сегодня выписали одну женщину. Нину. Она сказала, что убила своего мужа. Это правда?
Врач покачал головой:
– Нет. Он умер от инсульт.а У нее тяжелое чувство вины. Невротическое. Она убеждена, что это она его убила, – он помолчал и добавил:
– Такое бывает.
Тоня вышла из кабинета подавленная.
Вошла в палату.
– Не помешаю?
Она оглянулась. В дверях стояла молодая женщина с аккуратной стрижкой, в розовом шелковом халатике.
– Нет.
– Я посижу с тобой! – она прошла и, не дожидаясь разрешения, уселась на Тонину постель, закинула ногу на ногу и похлопала рядом с собой рукой:
– Садись!
Тоня подошла, села рядом, положила тетрадь на колени, рассеянно разглядела ее красивые туфли из розового атласа с оторочкой из лебяжьего пуха.
– Что это за тетрадь? – спросила женщина и, не дожидаясь ответа, заговорила сама:
– А я сюда каждый месяц на профилактику ложусь. От скуки. – она закинула ногу на ногу. – У меня квартира огромная… Ходишь – и только свои шаги: «Тук-тук… тук-тук...»
– Представляю…
– Подруги?  У всех свои дела. Раньше я им помогала… связи были… – она оживилась. –  Вот помню… Лерка Бескова на свадьбу…
«Подружка? Бескова? Сколько же ей лет?»
– … пригласила девчонок из ансамбля Моисеева и футболистов «Динамо»… – она захлопала в ладоши. – И он меня выбрал! Представляешь?..
– Представляю…
– Девочки-и, на уколы! – заглянула медсестра. Они поднялись с кровати, пошли в процедурную.
– Ну что, заговорила тебя Римма? Хорошая баба, – сказал медсестра. –  Родственники выгоняют ее из «цекашной» квартиры. Дожила… Ни детей, ни семьи… Вот они и держат ее здесь, лечат. Даже палату отдельную снимают. Еду из ресторана носят.
– А мне она показалась молодой.
– Не, не молодая. Операций понаделала. Всё молодилась… Не знаешь ее? Она же дочь... – медсестра наклонилась к уху Тони и прошептала фамилию. – Жаль ее. Не вредная. Добрая. Икру ей носят банками. Принесут – так она всё отделение угощает! Тортами – тоже…

***

– Я бы дал написанному вами название: «Бегство от себя». У вас каждый значительный эпизод заканчивается отъездом. В этот раз бегства не будет?
– Не знаю.
  Доктор внимательно посмотрел на Тоню, подвинул по столу еще одну  тетрадь.
– У вас есть писательский талант. Пишите. Путешествуйте по памяти.
– Хорошо. Я попробую.

***

К концу месяца вторая тетрадь была готова.
– Вот вы и зациклили свое путешествие по памяти! – прочитав, сказал он. – Начали с Сибири и завершили встречей с сибирским прошлым.
– Доктор, мне уже лучше. Когда меня выпишут?
– На днях.
Он помедлил:
  – Да и вот еще! Наум принес бумаги для развода. Надо подписать.
Тоня проглядела их, подписала.
– Это всё?
– Нет. Вот еще. Передачка от него.
  Она заглянула в пакет: круассаны… банка черной икры.
Тоня невольно улыбнулась…

Вернувшись в палату, она угостила «передачкой» соседок.
Она уже немного знала их.
У окна лежала женщина – молодая, в платке. Она приехала в Москву из деревни и, недолго пожив здесь, попала в больницу. На тумбочке у нее стояли две иконы. Она целыми днями лежала, отвернувшись к окну, и почти не разговаривала.
– Угощайтесь, – позвала ее Тоня. Протянула ей круассан с икрой.
Она села, подперев спину подушкой, взяла бутерброд и стала аккуратно слизывать икру. Слизав, съела круассан и сказала:
– Первый раз попробовала. Вкусно!
– Еще?
– Нет, спасибо, – женщина опять легла на кровать и отвернулась.
Девушка с соседней койки, танцовщица из театра оперетты, съела молча. Тоня знала, что из театра ее уволили, и она боится новой работы, куда ее устроила мать. Она же устроила ее и в больницу, выпросив для нее отпуск в фирме. Танцовщица часто плакала, вспоминая, что ей скоро снова идти на эту страшную работу, где надо знать английский и печатать на компьютере.
– А мне сон приснился… – вдруг сказала она. – Как будто мы на сцене. Заиграла музыка, приготовились танцевать… А зрители  встают, подходят к сцене… смотрят на нас и говорят: «Какие красивые мальчики…» И я понимаю… что мы не сможем доказать, что мы девочки… а не мальчики…
– Почему? – спросила женщина у окна.
– Потому что сон… – ответила танцовщица и вдруг заплакала.
Пришла медсестра, дала ей таблетки. Девушка скоро затихла.
 
Вечером в палату зашел Андрей.
Он «вел» Тоню. Молодой врач-практикант снимал комнату где-то в Подмосковье. В Москве дорого. На дорогу в электричке тратил полтора часа. «А еще ведь до вокзала надо добраться!» – жаловался он. Тоня видела его дешевые брюки с несвежими обшлагами, свитерок под больничным халатом, ношеные ботинки и искренне ему сочувствовала.
Она угостила его круассаном с икрой. Андрей молча и спешно ел, и острый кадык ходил над растянутым воротом свитера.
– Вас скоро выписывают, – сказал он, доев. – Мне главный разрешил написать  эпикриз. Конечно, под его руководством. Вы уже почти в норме.
– Спасибо.
– И еще…  Будьте осторожны.
– В каком смысле? – не поняла Тоня. Как-то напряженно он это сказал.
– Недавно кто-то интересовался вами. Звонил. Но это не родственник. Я знаю, как спрашивают родные. Или… может, это ваш знакомый?
Тоня пожала плечами.
– Не знаю, – сказала, покачав головой.
– Поэтому и будьте осторожны.
– Спасибо. Я постараюсь.
Он кивнул и вышел.
Она осталась сидеть. За окном темнело. В палате было тихо. Соседки спали. Пришли мысли: «Неужели Генрих меня ищет? Нет, глупости! Откуда он мог узнвть?»
Зашла медсестра, принесла таблетки.
Тоня выпила их, легла и заснула.

***

– Наум, я выписываю твою Тоню. Я бы, конечно, еще подержал… понаблюдал. Но она просит… Иди, забирай ее.
– Есть забирать.
– Особо не веселись. Да, кстати… Звонил какой-то мужчина. Представился родственником. Спрашивал, как она, когда выпишут.
– Не знаю… – пожал плечами Наум. –  Из мужчин-родственников у нее пока только я. Никто о ней не знает… Она недавно приехала.
– Мы ему ничего не сказали.
  – Это правильно.
Наум уже встал, но доктор его остановил:
– Подожди. Я читал то, что она пишет… Там есть вещи… не очень хорошие.
– Какие?
– Ей сейчас нельзя оставаться одной.
– И что делать? – нахмурился Наум.
– Есть человек, которому она верит?
– Мне… верила. Сейчас… – он покачал головой.
– И больше никого нет?
  – Не знаю. Впрочем, есть. Митрич. Сыщик. Они давно знакомы.
– Поговори с ним, объясни.
– Поговорю.
Наум взялся за ручку двери, но обернулся.
– Слушай, а как понять, что она уже здорова? Будут какие-то внешние приметы?
– Будут. Как в финале фильма «Ночи Кабирии»…


 Красива ли смерть?

Из клиники Тоня вернулась в Наташину комнату.
Наум освободил ее и перебрался к Бычкову – на раскладушку.
Бычков приходил жаловаться.
– Наум – умный мужик. Я его уважаю. Но дела как-то не идут. Вот сейчас он предлагает открыть картинную галерею. Я чувствую – что-то не то, не то делает. Вернее, совсем не делает. Только лежит и рассуждает о моде на короткие платья. Мне эта мода на хрен не нужна. Тонь, ты бы с ним поговорила…
– Он же не ребенок. Что я ему скажу? Тем более, я ему сейчас никто. Хотя… обидно. Умный, образованный, начитанный… И всё это никому не нужно. И, в первую очередь, ему самому. Он как-то незаметно опустился.
– Во-во! Это и скажи ему!
– Ну скажу! И что? Думаете, он сам не понимает? Ему уже ничего не хочется. Азарт ушел. Начинал как Штольц, закончил Обломовым. Понравилось вот так лежать, размышлять. Ничего не делать. Это затягивает. Тем более, что есть кому слушать.
Она посмотрела на Бычкова.
Тот покивал:
– Да. Всё так. И что теперь?
– Не знаю.
Бычков мрачнел.
После его ухода Тоня тоже мрачнела. Писать книгу уже не хотелось. Опять пришли мысли: «Ради чего я живу? Ради кого?»
Однажды утром Бычков опять заглянул к Тоне. 
– Тонь, глянь… – протянул бумагу. – Ничего не понял.
Бумага была официальная, с шапкой какого-то муниципального учреждения.
– …информации о смерти… собственника, – читала она вслух, –  «Жилсервис»… выморочное имущество...  нет наследников…»
– Ничего не понял, – сказал Бычков. – Какой собственник? Кто умер?
– Я тоже не поняла. Позвоните.
– Да ну. Съездим…

Вернулись они не скоро.
А всё потому, что по пути заехали на Крымскую набережную посмотреть картины. Художники суетились, называя цену, прикидывая платежеспособность покупателей. Наум производил впечатление покупателя солидного и при деньгах, Бычков же своим видом и разговорами сбивал их с толку.
Когда вернулись, Тоня с Капитолиной сидели на кухне. Ждали их.
– Наташка комнату приватизировала? – сразу спросил Бычков.
– Нет… А что случилось?
– А то и случилось! Заселяется человек в ее комнату.
– Как? – ахнула Капа. – А Наташка?
– Наташку выписали. Долго не появлялась. Наследников нет. Комната уходит городу.
– Бред какой-то. Надо протестовать!
– Это Наташка сама должна делать. Если вернется.
– Она уже не в Германии, – сказала Тоня.
– Откуда знаешь?
– Знаю.
– Если комнату заберут… где Тоня жить будет?
– «Я всеми принят, изгнан отовсюду…» Мне стало казаться, что качество жилплощади человека при жизни продолжается качеством места на кладбище при смерти, – сказала Тоня и странно улыбнулась, спокойно так.
– О месте надо заранее побеспокоиться, – сказала Капитолина. – Я вот знаю певицу, которая при жизни купила себе место на престижном кладбище. Очень умная и практичная.
– Это как в анекдоте: «Есть место на Новодевичьем, чуть наискосок от Хрущева. Только... ложиться надо завтра», – перевел всё в шутку Наум.
Бычков заржал, а Тоня встала и ушла к себе. Легла лицом к стене и так и осталась лежать с открытыми глазами.
Совсем, как та верующая из психушки.

В комнату заглянула Капитолина:
– Спишь?
Тоня не повернулась. Не ответила.
Капитолина подошла, наклонилась, посмотрела ей в лицо. Постояла секунду – и вышла.
– Что? – спросил на кухне Бычков.
Капитолина махнула рукой и стала заваривать чай с мятой.
А Наум вышел из кухни, звонить Митричу.

***

У метро женщина продавала ландыши. Связанные в букетики, они стояли в воде в тазу. Алексей Дмитриевич остановился.
– Берите! Свежие! – протянула она мокрый букетик.
– Давайте еще…
Женщина обрадованно закивала и стала вынимать букетики из воды, встряхивала, вопросительно глядела на него. Он кивал:
– Еще!
Наконец, получился большой пахучий букет. От него шел тонкий свежий аромат. Как когда-то от духов «Ландыш серебристый» в зеленой коробочке с рисунком ландыша.
Молодой Алеша, еще не Митрич, принес их своей возлюбленной в подарок. Она достала из коробочки удлиненный флакон с рельефными веточками по бокам, скрипнула притертой пробкой... потянула носом аромат, ноздри затрепетали... и улыбнулась… «Твоей улыбки тень...»
И всё могло получиться. Не там он ее встретил. Это же надо так «повезти» встретиться в морге, – опять вспоминал Митрич, но уже без прежнего волнения.
 
Тоня взяла мокрый букет, уткнулась в него. Когда подняла лицо, оно было мокрое. И было непонятно от чего – от мокрых ландышей или от слез...
– Спасибо.
– Прекрасно выглядишь!
– Вот и я говорю, – тут же вставил Наум.
– Я тебе не верю, – сказала Тоня. – Ты говоришь так только для того, чтобы я слезами не нарушала твой душевный комфорт. Ты эгоист. Ты даже не будешь переживать, когда я умру… Вот так…
Она откинула голову, закрыла глаза и прижала к груди букет.
– Нет, – спокойно сказал Митрич, – смерть не так красива…
Он замолчал. Тоня открыла  глаза, взглянула на него, и он продолжил:
– Я вот помню свои первые посещения моргов. Первые трупы… Помню, как меня поразило, что вскрытые, распоротые трупы санитары зашивали большими иглами, толстыми нитками. Я в детстве видел, как валенки подшивают: грубые нитки, толстенные иголки, через край, грубый шов – неровный, кривой. Иногда внутренности забирались для каких-то экспертиз и, чтобы покойник не выглядел плоским, в брюшную полость ему зашивали то, что оказывалось под рукой у патологоанатомов: грязные трусы, скомканные майки и чёрти чего еще.
Он взглянул на Тоню. Она слушала его спокойно, даже с интересом. И он смело продолжил:
– Как-то шли мы с молодым опером по коридору… мимо нас пьяненькие санитары катят каталку. Мой опер идет напряженный, испуганный. А я знаю, что не трус: на серьезные задержания ходил. Убитых видел. Каталка  катится мимо нас, простыня сползла… череп какой-то оскаленный, тело в трупных пятнах… И тут санитары наезжают колесами на что-то, каталка начинает клониться – и труп валится прямо на нас. Холодный, костлявый, как сама смерть! Мой бедный опер как шарахнется в сторону! Чуть сам не упал. Даже санитары долго и глупо хохотали: «Чего испугался! Он же не кусается!..»
– Я была в морге и видела этот грубый шов. Забирала сестру, – вдруг спокойно сказала Тоня. – Я не узнала ее. «Это не она!» – сказала я санитару. «Приметы смотрите! Есть приметы?» Примета была: шрам на коленке. Упала с велосипеда…
Тоня замолчала.
Вытянула из мокрого букета тонкий стебелек с белыми колокольчиками. Капелька воды сползла по листику и упала на пол. Было так тихо, что казалось все услышали звук капли по полу.
– Я хочу съездить в город моего детства. Посмотреть «на нашу улицу в три дома, где все просто и знакомо…» Подумать, вспомнить. Так надо.
– А потом? – спросил Наум.
– А потом? Я уезжаю.
– Назад, в Германию?
– В Германии в квартире уже живут другие люди.
– А куда?
– В Сибирь!
– Это шутка такая?
– Нет, – прямо посмотрела она на Наума и повернулась к Митричу.
– Алексей Дмитрич, я хотела вам кое-что рассказать. Это по вашей сыщицкой части. Я для этого туда и еду.
– Одна?
– Да.
– Если по моей части, то одной ехать может быть опасно.
– Составьте мне компанию!
– А я?
– У тебя дело – шоколадки с иконками. Закончи его. Да и в разводе мы уже.
Митрич неловко кашлянул.
– Ты еще не выздоровела.
– Почему ты так решил?
– Знаю, – упрямился Наум. – Ну может, в город детства разрешишь с собой съездить? Как сопровождающее лицо? Алексей Дмитрич, – обратился он к нему, – я вам кое-что сказать должен.
– А я знаю, что…  – перебила его Тоня. – Мною кто-то интересовался, звонил в больницу. Мне Андрей сказал.
– А кто такой этот Андрей?
– Врач-практикант. Ты об этом хотел сказать?
– Да. Поэтому и хочу тебя сопровождать.
– Не надо. Мне одной спокойнее. А мой адрес в больнице не скажут.
– Как скажешь, – пожал плечами Наум и пошел из комнаты.
– Я к тебе зайду… – вслед ему бросил Митрич и взглянул на Тоню: – Строга ты с ним.
– Да. И может, когда-нибудь буду себя ругать за это.
– Он любит тебя. Может разрешишь ему поехать с тобой?
– Нет. Мне надо побыть одной. Подумать…