Истории Антонины Найденовой 14. Возвращение 2

Город детства. Город ссылки


В город детства Тоня поехала на автобусе. Ехала и считала, сколько прожила в родительском доме – в том провинциальном городке, куда когда-то перевели отца из элитных военных курсов.
Почему перевели? Она так и не спросила. Не спросила при их жизни.
А теперь уже не у кого. Оставалось только придумывать. Например, так: в красивую маму мог влюбиться какой-нибудь начальник. Добивался ее любви. Мама его боялась, избегала, не отвечала. Или за маму вступился отец – и их наказали. А может, всё было иначе. Проще. Грубее. Но Тоня не хотела судить. Они были ее родителями. Самыми близкими людьми. Она их любила.
Возможно, они могли прожить другую жизнь – более сытую, более легкую. Но в них была какая-то неприспособленность к ней. Мама, глядя на других, как ей казалось, приспособленных, пыталась им подражать – и всё время ошибалась.
Там, откуда они приехали, жизнь была совсем другой. И люди – другие.
 Квартира – с добротной мебелью и металлическими бирками на ней. Мебель казенная. Шелковые халаты с драконами на ухоженных соседках – женах военных. Высокие китайские вазы на лестничных площадках. Соседский телевизор, где шел фильм «Смелые люди», и кто-то красивый скакал на коне. Солнечные лужайки, где девочки в нарядных платьях расставляли плетеную детскую мебель. Тихий пруд с лилиями, из податливых стеблей которых они делали цепочки – с белым влажным цветком посередине.
Когда они вслед за отцом приехали в этот городок, Тоське было года четыре, а может, пять. Поселились в трехкомнатной квартире – от военкомата, где отец должен был служить. Им полагались две комнаты.
Мебели не было. Казенная осталась в прежней квартире при курсах, а в свободной продаже ничего не найти. Бедная мама! Где-то выискивала, покупала старое: диван, стол, сервант – всё бывшее, всё чьё-то. Даже старое пианино умудрилась достать. Только платяной шкаф заказала у краснодеревщика. Шкаф вышел крепкий, добротный, но расписал он его на свой вкус: прошелся кистью коричневыми пятнами по дверцам, по ящикам, да еще крест-накрест. В семье его так и прозвали – «рябая шифоньерка». Над столом висел абажур, купленный на рынке.
Третья комната шла на подселение. Туда селили курсантов, проходивших практику в военкомате. Молодые, веселые, дружелюбные. По вечерам мама звала их на чай. Пили под абажуром, играли в настольные игры, а курсанты показывали карточные фокусы.
Потом в комнате жила Виктория Казимировна. Когда она умерла, комната перешла к ним.
В семнадцать лет Тоня поступила в институт. Жила в общежитии, приезжала домой на каникулы. После окончания уехала по распределению – в Сибирь. Потом вернулась, вышла замуж и снова уехала.
Значит, в родном доме она прожила всего… двенадцать лет? И за это время успела так много: выросла, окончила среднюю школу и музыкальную, пела в хоре, танцевала. Здесь были подруги, первая влюбленность, первые обиды и разочарования, пионерские лагеря, школьные вечера и балы. На одном балу ее выбрали королевой – королевой осеннего бала. В платье, сшитом настоящей портнихой: блестящий сатин, заниженный лиф, широкая юбка.
Тогда время казалось бесконечным – тянулось медленно, чтобы Тоська всё успела. А теперь? Теперь оно отщелкивает годы, как костяшки на счетах.
Родители умерли. Мама так и не смогла полюбить этот город. Город их ссылки – как она его называла.
Автобус уже ехал по городу к вокзалу. Тоня вышла раньше. Пошла по знакомым улицам к своему дому. «Милый дом…»
Двухэтажный дом будто ссутулился под тяжестью лет. И всё же она сразу узнала его – так по взгляду серых глаз узнаешь в незнакомом мужчине мальчика из своего детства.
Та же деревянная дверь в подъезд – открыта. Кажется, сейчас выйдет из дома ПФЗ* в своем довоенном костюме с широкими плечами, в шляпке – и не удержат ее ноги… Так уже было однажды. Взрослых во дворе не оказалось. Дети поднимали учительницу, тянули за руки – и не хватало сил. И у ПФЗ не хватало сил. Тогда Тоська впервые подумала: взрослые люди могут быть так же беспомощны, как дети.
В середине двора всё так же врыт в землю деревянный стол, за которым "забивали козла". И рядом – та же береза. Только во дворе никого. Тихо. Пусто. Одиноко. А раньше двор никогда не был пустым. Бегали дети, сидели на скамейке бабки, обсуждали новости и молодых соседок. Жильцы сновали по делам… Куры что-то выклевывали у сарая, изнутри доносилось ленивое хрюканье. Свиней всегда забивали в сарае – не на глазах. Там же разделывали. Потом выволакивали тушу наружу и опаливали паяльной лампой. С гулом, со свистом вырывалось пламя – как из пасти Змея Горыныча.
Помнится, темный летний вечер. Дети стоят у сарая и смотрят. Мощное синее пламя бьет по распластанной туше. Зрелище завораживает. И Тоня, заглядевшись, не заметила, как положила голову на плечо стоящего рядом мальчика. Соседского. Так и стояли. Он боялся пошевельнуться.
Во дворе редко дрались по-крупному. По мелочам – дети мутузили друг друга, мужья сцеплялись с женами. У женщин были пронзительные голоса.
Но однажды случилась настоящая драка. Это когда сосед Борька Барыгин приехал в отпуск из армии. С подводной лодки. «На побывку едет молодой моряк…» Собрались родственники, друзья, девчонки. Только дальше было не как в песне. Сначала пьянка. Потом – драка во дворе. Барыга – в разорванной тельняшке, с намотанным на руку флотским ремнем – бился как гладиатор.;Латунная бляха сверкала на солнце. Лилась кровь. Она тоже пьянила. На пути ему попался дядя Саша – пьяненький, безобидный. Стоял, щурясь, с любопытством смотрел. Барыга размахнулся – еще секунда, и бляха прошла бы меж глаз! Но маленькая крепкая тетя Настя подскочила сзади, подпрыгнула – и на лету ухватилась за ремень. Спасла мужа. Хотя он так и не понял, что произошло. Потом приехала милиция. Трое повисли на Барыге – пьяном, озверевшем. А он не давался, сбрасывал их с себя. Но его скрутили. И, как пел Владимир Высоцкий, «с размаху кинули в черный воронок».
Соседей давно уже нет. А как будто всё было вчера…
Чужие взрослые приносили с собой свои, ненужные Тоське хлопоты… И обиды. Воспитательница Ольга Васильевна… Зачем она помнит ее имя? Надо забыть. И забыть то первое унижение.
…Ольга Васильевна сердито трясет бубном с колокольчиками, строит детей. Как только бубен зазвенит – надо маршировать, вставать в колонну. Тоська идет за девочкой впереди – и вдруг не туда. Воспитательница подбегает и ударяет бубном по ее голове. Над ухом гремят бубенцы. Ужас. Она еще что-то кричит – громко, зло. Наверное, она недовольна жизнью. И Тоська сейчас – одна из причин…
Тоська ждет конца дня. Ждет маму. Ей надо рассказать. Мама защитит.
Вот и вечер. Она выбегает на улицу – где мама?
А Ольга Васильевна уже разговаривает с мамой через штакетник. И жалуется. Мама усталая, с сумками. Неодобрительно качает головой. Она никогда не защищает, когда на Тоську жалуются. Вон как соседки – кричат громко и зло, бросаются, защищают своих. А мама не спорит. Может, потому что не умеет кричать. А крик – главное оружие.
Что там она наговорила? Это неправда! Это нечестно!
И здороваться Тоська не хочет, когда идет с мамой в музыкальную школу. и видит ее. Но мама ведет за руку: – Подойди, поздоровайся!
Они подходят. Ольга Васильевна сидит в калитке на низком ящике  – в ситцевом халате, в старых клетчатых тапках на синюшных ногах. Перед ней – ведра и банки с осенними цветами. Тоська молчит, опустив голову, разглядывает:
гладиолусы – острые, почти в рост; георгины – белые, игольчатые и алые, как воротнички-фрезы; астры, желтые хризантемы с горьким запахом. Осенние цветы на продажу.
Интересно, помнит ли она, как обидела? Тоська смотрит на нее в окружении цветов, как на поздравительной открытке. Воспитательница улыбается. Видно, что боковых зубов нет. Корни жестких крашеных волос отливают серебром.
Тоське ее не жалко.
– Гордая она у вас, – говорит воспитательница. Значит, помнит. Ее давно нет. Ждет ли она там, чтобы Тоська простила?
Тоня давно простила.

Разросшийся парк с парадным входом – облупившаяся штукатурка, железная решетка ворот, ограда – теперь напоминал заброшенную барскую усадьбу. А в детстве это был ухоженный парк. Почти как Летний сад.
Раньше на этом месте было картофельное поле. А зимой по нему бежала поземка, цепляясь за неровности земли, наметывая сугробы. Сквозь них торчали серые пучки сухой травы. Если встать ногами на подоконник, за полем был виден маленький белый домик – с дымком из трубы, а вечером – с желтым светом в окошке. И когда шел снег, казалось: вот уже сказал Емеля – «По щучьему велению…» – и сейчас появится, поедет на печи через это поле, прямо по скрюченной, мерзлой ботве – за своей царевной. Так в семье и называли тот домик – «Емелина избушка».
Во дворе его звали проще – «водокачка». Там работала мать подружки Вальки. Мать и бабка были набожные. В доме – закрытые форточки, иконы в углах, лампадки, тяжелый церковный запах. Ходили они всегда в чем-то черно-сером. Не ходили – шныряли, как церковные крысы. А однажды летом во дворе появился незнакомый человек. С ярко-оранжевым чемоданом – с блестящими уголками и замками. И сам он был нарядный: черный костюм, белая нейлоновая рубашка с расстегнутым воротом, из-под которого виднелась полосатая тельняшка. Это был Валькин отец. От него пахло сладким вином и острым, свежим одеколоном «Шипр». Так пахли их отцы по праздникам. Дети приняли его сразу – как своего.
Он стучал в дверь. Но мать с бабкой не открывали. Тогда ему показали окно. Он стучал в стекло, а дети кричали: – Валька! Твой отец приехал!
Но за окнами было тихо. Никто не вышел. Он сел на скамейку, угощал детей конфетами, рассказывал морские истории. Сидел до вечера. Все ждали: вот сейчас откроют. Но не открыли. И Вальку к нему не выпустили. Он еще посидел, покурил – и ушел. И больше никогда не приходил.
Потом на месте картофельного поля разбили парк. Деревья выросли и закрыли «Емелину избушку». Она исчезла.
А может, это просто Тоня выросла – из сказки.

В этом городке остались подружки детства, с которыми дружба оборвалась с ее отъездом. А новые подруги в новой жизни так и не появились. Для дружбы нужно время, общее взросление, общее дело, знание друг друга.
Дверь квартиры Козловой-Чёрной открыл взрослый племянник. – У тети Тани другая квартира. Разрешил позвонить. Стоял рядом, настороженно следя за ней – чужой теткой.
– Таня… здравствуй… Это я… – назвала себя Тоня. – Я приехала… – И что теперь делать? – Да ничего… – растерялась Тоня: отвыкла от ее ироничной манеры. – Просто увидеться. Я уезжаю последним рейсом. Если хочешь, приходи на автовокзал.
Козлова-Чёрная была хорошей подругой.
Хорошей подругой была и Тамара.
Тоня пошла в район бывших заводских бараков и частных застроек, где жила ее семья – в двухэтажном каменном доме, побеленном известкой. Дом больше походил на строение в горном ауле: унылый, холодный. Отец-осетин, начальник какого-то СУ, построил его и уехал с новой семьей в другой город. Мать Тамары не работала, страдала астмой и изменой мужа, растила троих детей: непутевого Казбека, серьезную Тамару и младшую Розу – веселую, беззаботную. У Тамары были горячие, шершавые руки, густые черные волосы и какой-то особый, прямой характер. Учителя не любили ее за эту непосредственность – говорили, что «она ломается». А она была просто настоящей.
Тоня нашла дом. Пустой. С выбитыми дверями и окнами, со следами пожара, с поломанным забором.
Она свернула на другую улицу – к дому институтской подруги, старосты группы, с которой они вместе уезжали по распределению в Сибирь.
– А она уже здесь не живет! – сказала мать, открыв дверь. – Вернулась – и назад, в деревню. Замуж вышла. Сейчас директор школы. Дети… Потом вдруг: – А картошку не желаешь? У нас хозяйство. Ядреная в этом году…
– Нет, спасибо.
Тоня попрощалась и пошла на автовокзал. Шла и думала: а может, и мне надо было остаться? Вышла бы за Стёпку… Дети… Дом срубили бы… Он бы трактористом, охотой, рыбалкой… Я – в школе… Окуньков жарить на уличной плите… Дети ели бы, обжигаясь, отдирая хрустящую корочку… Лес, река…
Можно ли противопоставить это той жизни, которую я выбрала?..
Она прошла сквер. Деревья, посаженные в ее детстве, выросли. Свернула на улицу, где когда-то гуляла зимой с влюбленным в нее мальчиком. Он напевал: «Заметелило с вечера…»
По этой же улице в ее раннем детстве шла похоронная процессия. Хоронили одноклассницу старшей сестры – утонула в пруду на месте бывшей шахты. Маленькая Тоська стояла на тротуаре среди зевак и с ужасом смотрела на гроб. Та девочка совсем недавно ходила в школу – вместе с ее сестрой, которая теперь несла венок с черной лентой. Сестра взглянула на нее – и странно, едва заметно улыбнулась. Почему? Смешна была маленькая Тоська с испуганными глазами? Или это было предчувствие собственного конца?..
Город словно замер. В ожидании. Чего? Казалось, время здесь остановилось – в тот момент, когда Тоська уехала. А где была она всё это время? Что успела? Чего достигла? Что сделала такого важного? И ради чего уехала?
Прожитые годы как будто уплотнились. В один год вместилось несколько. Как на Крайнем Севере – трудовой стаж.

Тоня стояла в раздолбанном помещении автовокзала, ожидая свой автобус.
– Привет! – услышала за спиной. Оглянулась. Перед ней стояла Козлова. Уже не Чёрная. Седая. Серьезная. Они не обнялись. Каждый прожил свою жизнь. И рассказывать ее за эти несколько минут не имело смысла.
Тоне хотелось задать главный вопрос. Времени хватило бы на ответ.
Но подруга – строгая, чужая женщина – стала рассказывать про внучку: как та смешно залезает на стул, чтобы дотянуться до чашки.
Это и был ответ на не заданный вопрос. Это и было главное в ее жизни. И она, по старой привычке, всё рассказывала и рассказывала… Договаривала уже тогда, когда Тоня поднималась в автобус:
– …сама подвинула табуретку и стучит по ней ручками…
Автобус медленно выехал с привокзальной площади.
Тоня помахала рукой: – Прощай, Танька…
«Не стоит посылать писем в прошлое», – пел когда-то Муслим Магомаев.
Они слушали его в общежитии – в программе «Для тех, кто не спит». Лежали по своим кроватям, не спали, слушали. И каждая мечтала о своем.
На самом деле – об одном. О будущем, которое обязательно будет счастливым.
Прошлого тогда ни у кого не было.
Теперь есть.
Больше она никогда не вернется в этот город.
Город своего детства. Город их ссылки.

*ПФЗ – Полина Федоровна Захарова, учительница математики. О ней есть в 1книге "Про Тоську" – "Сватовство телеграфиста"