Истории Антонины Найденовой 14. Возвращение 3

Конец коммуналки

По приезде Тоню ждало письмо.
Письмо было из Германии. От Лизы.

«… не могу дозвониться… мужчина про тебя спрашивал… сказала, что не знаю… у Виктора суд… надо было оставить себе Непенф…»
Тоня дочитала, недоуменно пожала плечами.
«Кто мог обо мне спрашивать?.. Почему у Лизы?..»
И тут же вспомнила: еще у Белкинсов написала ей письмо – отправить забыла… Броня могла подглядеть адрес. А может, и прочитать.
«Генрих…» – подумала она. – «Почуял! Ничего… Пока будут меня искать в Москве… я уже уеду».
Она попила чаю, легла – и сразу уснула. Напряжение после поездки отпускало.

***

Рано утром в квартиру позвонили. Тоня, сонная, пошла открывать. На пороге стоял толстый смуглый мужик в кожаной куртке.
«Нашли меня?» – пронзила ее со сна страшная мысль.
– Каммуналный квартыр? – не спросил, а утвердил он и шагнул на нее. Тоня отступила.  И сразу вспомнилось – как будто это было не тогда, а сейчас. Она, маленькая, открывает дверь. На пороге стоит старик с клюкой.
– Есть дома кто из взрослых?
– Нет.
– Отойди!
Старик идет на нее – как сейчас этот мужик. На костыль уже не опирается, а с силой отодвигает им ее в сторону и смотрит взглядом жестким. Маленькая Тоська отступает. И вдруг из комнаты – той, что для подселения – выглядывает курсант Юра. Для нее – дядя Юра. В майке, спортивных штанах. Плечистый, сильный. Он дома. Ура! Дядя Юра сразу оценивает ситуацию.
– Что надо?
Старик сразу сгибается, трясет протянутой рукой:
– Ми-илосты-ыньку прошу…
– Давай отсюда. Пока в милицию не сдал.
Дед тут же исчезает.
– Испугалась? – улыбается дядя Юра.

За мужиком прошла женщина. В плаще. Под платком – шишак на затылке.  Прошла мимо и, не глядя на Тоню, – наклонила голову, будто поздоровалась.
Тоня стояла, не двигаясь.
– А что вам нужно? А вы кто? – запоздало спросила она.
Мужик уже шел по коридору, оглядываясь.
– Жить здесь будем. Бэжэнцы мы. Вот бумага из Управы.
Он остановился.
– Где здесь комната выморочная?
– Почему выморочная? Хозяйка жива. Скоро вернется.
– Эта? – не слушая ее, кивнул он на открытую дверь Наташиной комнаты, прошел внутрь, за ним тенью – женщина, исподлобья зорко зыркающая по сторонам. Тоня вошла за ними.
Мужчина по-хозяйски оглядел комнату, заодно и Тоню.
– Завтра будем въезжать. Вещи убери, да?
Он вышел и пошел по квартире. Зашел на кухню. Там сидел Бычков.
– Что за птыца? – гортанно спросил у него мужик, увидев Ару в клетке.
– Попугай.
– Вижу... нэ орел! Чья?
– Общая.
– Еще одын сосед? Его не обещали.
– А что тебе обещали?
– В пэрспэктыве – бэз сосэдэй!
– Что значит – без? А мы?
– Посмотрим! – сказал он и кивнул женщине.
Они ушли.
– Это кто был? – обалдел Бычков.
– Беженцы. Теперь в Наташиной комнате жить будут. Вы же в Управу с Наумом ездили. Забыли?
– И что теперь? Ты-то где будешь?
– Я уезжаю.
Бычков молча смотрел на нее.
– А до отъезда в комнате Капы поживу.
Она помолчала.
– Пойдемте Наташины вещи выносить. К вам поставим.

***

Вечером Тоня собирала чемодан.
Поверх вещей положила две «амбарные книги». На одной она фломастером написала: «Встреча с сибирским прошлым».
Другая, без названия, была Нинина.
Положила тетрадь со сценарием Наума – про хиджр, балет и русскую танцовщицу в Индии. Взяла икону «Спас Нерукотворный».
Он снова смотрел на нее спокойно, понимающе: «Ты всё делаешь правильно!»
– Спасибо… 
Она аккуратно уложила икону. И вдруг подумала: а не ее ли выманили у директора из школьного музея «бойцы» Генриха – эти мнимые искусствоведы? Икону-то Нику он подарил!
«Приеду в деревню – верну».
Теперь план и заколка. План она перерисовала – аккуратно и точно. Потом еще раз – изменив направление. Лист с фальшивым планом «состарила», сложила и засунула за обложку записной книжки: если будут искать – найдут   сразу.
Картонка с фотографией была уже не нужна. Уничтожить? «А вдруг это условный знак?» – подумала и оставила. Теперь надо было всё это спрятать.
Она вспомнила, как в круизе танцор Проша засунул «сотенку баксов» в ручку сумки. Она достала ножницы, аккуратно подрезала кожу, скрутила план в тонкую трубочку и осторожно всунула внутрь.
Потом подпорола шов, засунула внутрь картонку и подклеила. Опыт круиза. Так перевозили дискету – Митрич рассказывал.
Осталась янтарная заколка. Куда ее? Спрятать, как Марго камень, она не сможет… Есть классический прием – прятать на виду.
Тоня приколола заколку к своему джинсовому берету. Оп-ля. Теперь это была просто бижутерия.
Потом она сидела за столом, разглядывая карту Сибири в географическом атласе. Атлас она купила в книжном. Нашла карту района, в котором когда-то жила и работала. Знакомые названия городов, рек, деревень. Вот по этой тонкой ниточке дороги она ехала на грузовике в деревню в первый раз.
Вез ее шофер Платон. Наверное, уже стал дедом.
А школьный лаборант Олешко, наверняка, уже сидит где-нибудь в правлении колхоза. А может, и руководит. Нет, обязательно руководит. Она вспомнила его внешность. Он был похож на немца: белокожий, рыжий, с выпуклыми водянисто-голубыми глазами. Некрасивый. Чем он мог взять учительницу французского языка, что она вышла за него замуж? Та была похожа на Беллу Ахмадулину, и голос был такой же – мелодичный, хрупкий. Такой «сибирской Ахмадуллиной» надо соответствовать. Хотя бы должностью. Так что Олешко – обязательно руководит.
Тоня заедет в деревню... И тут же вспоминаются украденные и сожженные фотографии и дневники. Как заноза. Не вспоминать!
Она увидит бывших учеников, улыбчивого Стёпку, директора, учителей. Какие они стали? Все ли живы? Где Анна Константиновна, Кондрат? Ведь то, что она узнала у Генриха в одном разговоре, меняет всё дело. Она обязательно найдет Геныча, сбежавшего из Германии. Узнают ли они ее?
Ведь не узнал ее бывший институтский кавалер – тот самый спортсмен и музыкант, – когда они встретились.
Он стал еще больше похож на артиста Де Ниро и меньше на спортсмена – из-за погрузневшей талии. Но должность управляющего банка ему шла.
Тоня зашла в банк, когда перед отъездом приезжала навестить маму.
Он принял ее у себя в кабинете, заинтересованный незнакомой фамилией. Тоня сидела напротив него и видела: не узнает. Назвала девичью фамилию, и он вдруг громко захохотал, закинув голову. Странная реакция. Почувствовал себя неловко? Она и сама себя неловко чувствовала – недаром придумала деловой предлог для визита. Но его смех был какой-то неестественный, театральный. Надо было, конечно, сразу уйти – как только не узнал. Уйти так же театрально, не называя себя: пусть бы мучился в догадках. Раньше она так бы и сделала.
Но сейчас не ушла. И даже не обиделась. Почему-то подумала: у него было много таких влюбленностей. Что и подтвердилось вечером, когда она пришла на выступление его ансамбля, в котором он продолжал играть.
Он был все так же дружелюбен: пригласил ее на выступление, встретил, провел.
Она сидела в небольшом зале за столиком. Смотрела на молодую публику, которая танцевала под знакомые мелодии именитого ансамбля, игравшего на сцене. Разглядывала «Де Ниро» и пыталась понять, что она чувствует к нему? И чувствует ли что-нибудь? А если бы у них всё тогда сладилось? Что было бы сейчас?
В антракте она вышла в холл – и сразу увидела его. Он стоял с красивой молодой платиновой блондинкой, интимно наклонившись к ней. Блондинка близко и влюбленно смотрела на него во все глаза.
Тоня вернулась в зал.
Вот так бы всё и было, если бы тогда сладилось.

***

На следующий день новые соседи завезли мебель: стол, стулья, лежанки, узлы и тюки. Бычков выходил в коридор, смотрел тяжелым взглядом, неодобрительно качал головой.
Мужика звали Ваник. Жену – Лала.
Лала сразу пришла на кухню, где Ваник, уже по-хозяйски, поставил стол, стулья и кухонный шкаф. Стала готовить еду, молча опустив голову, но постоянно зыркая по сторонам.
Так из-под платка зыркают нищенки, сидящие на тротуаре, скорбно склонив голову, но в глазах у них не скорбь, а животная напряженность.
  Поев, Ваник обратил внимание на коробки с иконками.
– Что это у тебя там блестит? – спросил он у Бычкова.
– Товар. Не видишь, что ли? – огрызнулся тот. Ваник подошел, взял одну картонку, повертел. – Я бы у тебя купил несколько штук.
– Так давай, покупай! – обрадовался Бычков, тут же перестав злиться. – Все возьмешь?
– Не. Мне сами коробки не нужны. Ты мне иконки нарежь. Я их по пять рублей возьму.
– Каких пять? – завопил Бычков. – У них себестоимость один доллар!
– Так я ж не всю коробку беру, а только иконку.
– Ага! А моя работа? Я же должен вырезать.
– Ну хорошо, накину рупь. Мне – иконки, тебе – коробки.
– Шесть рублей? И еще коробки? – пытался сообразить Бычков, выигрывает он или проигрывает.
– Не-е, – нерешительно покачал он головой. – Куда я коробки пристрою?
– Упакуешь что. Продашь. Себестоимость отобьешь.
– Что упаковывать-то? Одна головная боль.
– Э-э! Беру и коробку. За все про все – пять рублей. Бэз головной боли. По рукам?
– Нет, коробки оставь.
– Тогда почему я должен платить пять рублей?
– Гр-р-рабеж-жж! – закричал Ара.
– Слушай, заткнись, да? – резко повернулся Ваник к попугаю.
Ара возмущенно растопырил хвост, раскрыл клюв, зашипел, готовый к защите. Но Ваник уже отвернулся – как будто птицы для него не существовало.
Бычков не вмешался. Стоял, переминаясь, и пытался понять: его  обманывают или это он чего-то не понимает.
 Ара, обиженно нахохлившись, отвернулся и больше не пытался «подсказывать».
Они еще долго торговались. Наконец, ударили по рукам, сойдясь на четырех рублях.
– А чего ты коробки на кухне держишь? Украдут.
– А у меня негде. Со мной Наум живет.
– А что, у него своей квартиры нет?
– Нет.
– За проживание платит?
– Ну как… Мы с ним вместе дело делаем.
– Вот эти картонки, которые вам девать некуда? – засмеялся Ваник, показав белые зубы, предмет зависти Бычкова.
– Ну не получилось. Сейчас картинную галерею открывать будем.
– Правильно говорят, что у вас, у русских две беды: дураки и дороги.
– Наум – еврей.
– Бедный еврей – значит тоже дурак. Слушай, гони ты этого Наума со своей жилплощади, а я к тебе свой товар поставлю и за аренду буду платить. За упаковку – по десятке.
– В день!
– Ну не за час же, – опять показал свои белые зубы Ваник, и Бычков, поглядев на них, тут же согласился.
– Когда завозить будешь?
– Освобождай место от своего Наума и тогда  завезу.
– С предоплатой!
– Расчет сразу.
Вечером Бычков долго пытался понять, как так получилось, что с шести рублей цена упала до четырех, но так и не понял. И с этим его товаром всё было как-то неясно, расплывчато: за день – по десятке, а будет ли какой аванс… эта самая предоплата?
И еще Наума надо выпроводить. А что? Пусть со своим приятелем- переводчиком живет. Тот в Индию за счет Наума катался. Надо же когда-нибудь деньги заработать. И зубы вставить.
С такими неспокойными мыслями Бычков приступил к работе – стал вырезать иконки.
За этим занятием его застал Наум.
В руках у него было что-то, завернутое в серую бумагу и перевязанное бечевкой. Таинственно улыбаясь, он развязал узел, прошуршал бумагой…
– Взгляни! – с гордостью сказал он. – Первая  картина для нашей галереи. Сторговал у одного художника на Арбате. «Купальня» называется. Как тебе?
Бычков уныло смотрел на болотного цвета беседку в центре пруда, на толстые ляжки теток в купальниках, на мужиков в панамах – и не знал, с чего начать разговор.
– Что, не нравится? – спросил Наум и только теперь заметил, чем занят его друг. – Ты зачем это вырезаешь?
– Покупатель на них есть. Чего им без дела лежать.
– А коробочки без иконок куда денешь?
– Мотыля для рыбалки буду паковать…  продавать. И еще… –  он замялся, но всё-таки решился. – У меня комнату под склад арендуют. Платить за аренду будут. Оплата сразу.
– Как это? А ты где будешь жить?
– Здесь же. Навроде сторожа.
Наум кивнул.
– Понятно. Два сторожа не нужны.
Помолчал.
 – Ладно. Сторожи.
Он собрал свои вещи в сумку, снова завернул картину.
Бычков, не поднимая головы, старательно продолжал вырезать иконки. Руки почему-то дрожали, линии выходили кривые. Ему было бы проще, если бы Наум начал скандалить, упрекать, вспоминать свои заслуги.
Бычкову было что ответить. Было в чем упрекнуть.
Но Наум промолчал.
И это молчание действовало сильнее любых слов. В них была своя, невысказанная, правда.
– Ну бывай, Юрок! – сказал Наум уже в дверях. – Не расстраивайся. Я понимаю.
Он закрыл дверь, прошел по коридору, постучал в дверь Капиной комнаты.
– Я съезжаю.
– Капитолина тоже собралась, – не удивилась Тоня. – Поцапалась с Лалой. Та белье в ванной замочила, а Капа душ пошла принимать. Поехала к себе мыться. Ваник уже ее комнату торгует. Как Кузя с гастролей вернется, он и за него возьмется.
– А Бычков скоро сам не поймет, как останется без своей комнаты и на улице. Конец коммуналки. Скоро она заполнится шумной многочисленной родней Ваника, которые приедут с Кавказа.
– А может, уже приехали и где-то ждут сигнала Ваника о въезде. Детям обещан большой коридор, где они будут орать и гонять мяч. Дразнить Ару. А может, подружатся с ним.
– А ты где будешь?
– Я уезжаю.
– Далеко?
– Далеко, – коротко ответила Тоня. Наум промолчал, только укоризненно взглянул на нее. Ей стало стыдно за этот короткий ответ.
– В Сибирь. Дело есть одно.
– Справишься одна?
– Алексей Дмитриевич обещал помочь.
– Я тоже могу…
– Если понадобится – позвоню.
– Я помогу, – обрадовался он. – А документы на развод я еще не отнес…
– Почему?
– Чтобы не сделать ошибку. Нельзя оставаться одним…
– Может, ты и прав. Где ты будешь сейчас жить?
– У приятеля. Вот телефон его, на всякий случай. Позвони, когда соберешься. Я провожу.
– Хорошо.
Наум постоял, глядя на нее… И вышел из комнаты.
В темном коридоре столкнулся с Ваником. Тот недобро глянул на него и прошел мимо, направляясь к Бычкову.
По-хозяйски, не постучав, толкнул дверь, зашел. Оглядел комнату, покрутил головой.
– Хороший у тебя комната, большой…
– Ну...
– У толстой соседка – маленький. А эта худая подруга ее прописана в ней?
– Нет, – заложил Тоню Бычков.
– Это хорошо, – Ваник вытянул подбородок вверх и поскреб щетину. Потом взял готовые иконки, пересчитал.
– По четыре, да?
Бычков быстро соображал, перемножая тринадцать на четыре. Не получалось. Ваник пошуршал купюрами в бумажнике, протянул купюру в пятьдесят рублей.
– Держи! Расчет?
– Ну, – всё перемножал и не мог перемножить Бычков. Взял деньги и кивнул:
– В расчете.
– Готовь еще тридцать. Завтра заберу.
Когда он ушел, Бычков на бумаге перемножил цифры в столбик, получилось пятьдесят два. «Вот гад! Обманул. Надо заранее считать!» И тут же на бумаге подсчитал, сколько ему положено за следующий заказ: сто двадцать плюс два. Должен получить сто двадцать два рубля. Неплохо! Бычков включил телевизор. Шла программа «Давай поженимся!»
Вела ее разбитная ведущая. Она Бычкову нравилась. И он продолжил вырезать, с удовольствием поглядывая на нее: как она ядовито прищуривает глаза, слушая желающих пожениться, как важно ходит по студии, уверенная и громкая.