Вне кадра

 Контур невидимого человека

  За плечами у меня четыре десятилетия труда. Того самого, который принято называть физическим, хотя, поверьте, голова там устает не меньше, чем спина. Я начинал в колхозе в те годы, когда деревня еще дышала, хоть и с хрипом. Потом были стройки — мы возводили города, бетонные коробки, в которых мне самому жить не доводилось. И наконец — Север. Вахты. Добыча. Там, где земля промерзает насквозь, и металл становится хрупким, как стекло.

  Я перебираю в памяти эту географию, глядя на экран телевизора. И возникает странное, почти мистическое ощущение разрыва реальности. На экране — череда лиц: менеджеры, решающие свои карьерные дилеммы, банкиры в дорогих интерьерах, актеры, играющие чужую боль. Всё это гладко, выхолощено и… пусто. Там нет моего контура. Там нет запаха солярки и сырой земли. Там нет человека с ключом на «тридцать два» в огрубевшей руке.

  Создается впечатление, что страна, которую я вижу по ту сторону экрана, состоит исключительно из офисов, ресторанов и спален. Что всё, что движется, греется и строится, возникает само собой — по мановению некой экономической волшебной палочки. Но это иллюзия, причем опасная.

  Раньше, в советском кинематографе, была правда, пусть и подчас излишне героизированная. Но в самом факте существования фильма о директоре завода или председателе колхоза была заложена простая мысль: это важно. Труд слесаря или тракториста признавался не просто работой, а основой бытия. Нас воспитывали на образах людей, умеющих держать слово и удар.

  Сейчас же произошла подмена понятий. Культура, которая по своей сути обязана исследовать человека во всех его проявлениях, с пугающей легкостью вычеркнула целый социальный пласт. Из искусства исчез не просто рабочий — исчез сам процесс созидания. И это совпало с исчезновением реального производства. Заводы остановились, поля заросли. Мы перестали быть интересны искусству — и почти перестали быть нужны экономике, пересевшей на импортную иглу.

  Но знаете, в чем парадокс? В том, что мы остались. Мы невидимы для камер, но мы есть. Вахтовые поселки живут по своему, суровому уставу. На буровых все так же качают нефть. На стройках все так же кладут кирпич. Мы молча делаем то, что умеем. Без пафоса, без истерик. Потому что если ты взялся за дело, его надо довести до конца. Это не героизм. Это элементарная профессиональная порядочность, которая, кажется, стала анахронизмом в эпоху легких денег.

  Ирония судьбы в том, что когда контур «рабочего человека» исчез с экранов и из повестки дня, именно он и оказался последним рубежом, на котором держится реальная, а не виртуальная экономика. О нас вспоминают, только когда что-то ломается, когда рвется там, где должно быть прочно. И тогда в эфир прорывается не герой с плаката, а просто человек в промасленной спецовке, который спокойно говорит: «Сделаем. Куда мы денемся».

  Мы и есть та самая культура. Только не та, что пляшет на сцене, а та, что вбивает сваи в вечную мерзлоту и держит на своих плечах небо этой земли. И если кинематограф или телевидение когда-нибудь вновь обернутся к реальности, они увидят нас. Мы никуда не делись. Мы просто перестали ждать, что нас заметят. Некогда. Работать надо.