Ниновка далёкая и близкая. Глава 80

 
    Лес пахнул сырой корой и застарелым страхом. В глубоком овраге, под навесом из лапника, Яшка Лукичёв бредил. Пуля Герасима прошла навылет, но жар съедал парня изнутри. Матрёна, не снимая испачканного в крови платка, прикладывала к ране мох и тёртую хвою.

— Потерпи, Яшенька, — шептала она, — Андрей за знахаркой ушёл.

Андрей вернулся под утро, но лицо его было чёрным не от копоти, а от вестей.

— Бросайте всё! — выдохнул он. — В Ниновке белая конница — Деникин идёт. Казаки Шкуро в Новом Осколе, лютуют. Вчера мужиков на площади пороли — тех, кто при красных в комитеты записался. Старые хозяева возвращаются, землю назад требуют.

Матрёна замерла. Она представила, как в эти минуты Паша в своей хате дрожащими руками прячет икону за самые красивые рушники. Прячет не от безбожников, а от чужих, чтобы не видели они ни молитв, ни горя.

Но «белая пыль» осесть не успела. Время неслось вскачь. В соседней Великомихайловке уже закипал другой котёл — ковалась Первая Конная армия.

— Слышишь? — проговорил Андрей, уловив нарастающий гул. — Мосты через Оскол стонут. Это они стонут под копытами конницы Будённого.

Железный поток красной лавы хлынул через Ниновку. Тачанки летели по улицам, вминая в грязь и белые кокарды, и старые обиды. Герасим, бросив сельсовет, примкнул к конникам, надеясь в этом грохоте копыт утопить свою вину за выстрел в Яшку.

А следом, как пена на штормовой волне, ворвались чёрные флаги. Махновцы влетели в село так, будто Ниновка была не деревней, а ярмаркой в аду. Пыль столбом, гармонь надрывается, пулемётные ленты на тачанках весело звенят.

Вся эта кутерьма закрутилась у амбара Дягеля, где председатель Герасим запер всё зерно, отобранное у мужиков. Старший махновец по прозвищу Хват, пошатываясь и сжимая в руке четверть самогона, гаркнул во всю глотку:

— А ну, народ! Гляди, как Махно замки советские отпирает!

Он шарахнул прикладом по засовам. Дверь амбара распахнулась, и золотистые ручьи зерна потекли прямо под копыта коней.

— Налетай! Бабы, подставляй подолы! — орал Хват, прикладываясь к бутыли.

Ниновские бабы, толкаясь и охая, кинулись к зерну. Махновцы тут же — кто гармонь рвёт, кто девок за косы дёргает, кто палит в небо из наганов.

В самый разгар этой свалки из-за угла овина вылетел рыжий одноглазый петух Кайзер. Видать, Дягелев амбар он считал своей вотчиной. Увидев Хвата, который громче всех размахивал руками, Кайзер с разбегу влетел махновцу прямо в его необъятные шаровары.

— Ой, мама! Контра! — взвыл Хват, выронив самогон. — Засада в штанах! Руби его!

Пока вся улица гоготала, глядя на битву анархиста с петухом, Матрёна тенью пробиралась вдоль плетней. Она не сразу  решилась отправиться в Ниновку. Андрей пытался её удержать, но она лишь поправила платок:

— Яшка без снадобья до утра не дотянет. Огонь его ест. Только мать его, тетка Евдокия, знает, как рану заговорить и чем жар сбить.

Матрёна пробиралась к селу задворками. Пользуясь тем, что махновцы щупали баб у амбара, она юркнула в густые заросли, а оттуда — к хате Лукичёвых.

В хате Лукичёвых темно. Матрёна скользнула в сени, толкнула дверь. Паша стояла у стола, замерев от неожиданного шороха. Ванюша, уже подросший, крепкий малец, спал тут же, безмятежно раскинув руки, не зная в своем сне ни войн, ни голода.

— Паша... — шепотом позвала Матрёна.

Прасковья вскрикнула, но тут же прижала ладонь к губам. Из-за печи вышла старая Евдокия. Лицо её, изборожденное морщинами как пашня, было сурово. Она не тратила время на слезы. Услышав о ранении младшего сына, старуха молча опустилась на колени и заскребла ногтями по половице в углу, подняла тяжелую доску и достала из тайника пучок серой, невзрачной травы, пахнущей горьким медом и старой землей.

— На, Мотря. Это трава редкая, «петров крест», от огневой раны. Запаришь, как луна за тучу зайдет, и пои его по капле. Коли сердце не станет — выживет Яшка.

Евдокия сунула пучок за пазуху Матрёне и перекрестила её сухими пальцами.

Матрёна бежала к лесу, пока сердце не начало выпрыгивать из груди. Когда добралась до схрона, Андрей сидел над бредящим Яшкой.

— Принесла? — выдохнул он.

— Принесла…

Она быстро вскипятила воду и бросила туда горькую траву. Андрей смотрел, как жена осторожно вливает отвар в спекшиеся губы Яшки.

— В деревне содом, Андрей, — прошептала она. — Махновцы амбары вскрыли, народ зерно в подолы гребёт. А завтра что будет?

Андрей посмотрел на уснувшего Яшку, перевел взгляд на свои босые ноги — сапоги он ещё раньше отдал махновцу, потребовавшему подошву «за свободу скакать» и твердо произнес:

— Завтра будет новый день, Мотря. А сегодня мы живы.

    Продолжение тут:http://proza.ru/2026/04/21/485