Ариозо кукушки. Главы 10, 11

Глава 10. Сон

     Зина с Аликом сидели за столом друг напротив друга. Стол ломился от изобилия. В центре на широком плоском блюде поверх горки экзотических фруктов, знакомых и незнакомых, царствовал ананас, обложенный кистями винограда. Курица с янтарной, хрустящей корочкой на ложе из зелени, обсыпанной черными маслинами, совсем крохотный, молочный поросенок с черносливом в пятачке и еще много всякого вкусного. Зинка суетилась, угощая сына, а он сидел хмурый, укоризненно созерцая роскошь застолья.
— Ну покушай, сыночек! Видишь, как я могу теперь развернуться? Я все-таки добилась своего, убрала «Жежку» к чертям собачьим! Ну, что ты хочешь скушать? Я сейчас же тебе принесу. А эта, стерва, пусть теперь побирается. Пусть, пусть кормит своих отличниц из гнилой корзины. Умной выставлялась, а в дурах оказалась, — Зинка заливисто захохотала, обрадованная неожиданно так удачно сложившемуся стишку.
— В горло не лезет. Тошно мне от таких поминок. И что ты лаешься на святом месте? Чему радуешься? Ты у детей в Великий пост кусок изо рта вырвала. Все твое угощение —грязь. Грех большой на нем. Да и курочку с поросенком ты зря на заклание отдала. Хотя, может, так и лучше. Заберу я их, пожалуй, с собой, тоскливо мне одному.
— Да зачем же с собой? Ты лучше здесь поешь, при мне, порадуй маму, — Зинка схватила курицу за грудку и принялась отрывать ножку.

Она с усилием отдирала от туловища мясо, выкручивая бедро. Вдруг тушка истошно завопила не то по-птичьи, не то по-человечьи, вырвалась из рук и вмиг оказалась рядом с Аликом. Одновременно с этим поросенок взбрыкнул, сделал затяжной прыжок и повис у парня на шее, прижимаясь к его груди. Зинка ощутила в теле стопудовую тяжесть, она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, из горла вместо истошного крика вырывались только сипение и хрип. Одними глазами она пыталась остановить, вернуть Алика, который неспешно удалялся в тоннель ослепительно яркого, белого света, уводя с собой Наденьку, а на руках он нес Настеньку, которая своими тоненькими ручками нежно обнимала его за шею.

Проснулась Зинка мокрая от пота, но ее колотил озноб. Горло болело так, как будто по нему колотили палками. Сердце беспорядочно металось в грудной клетке. Левая рука и все левое подреберье ныло тянущей зубной болью. Намокшие, всклоченные жидкие волосенки делали ее некрасиво перекошенное страхом лицо просто уродливым. Тяжелое чувство, пережитое во сне, не покидало весь день. Уйдя с работы пораньше, она поехала к знакомой гадалке, услугами которой пользовалась не раз. По ходу повествования гадалка внутренне все сильнее напрягалась. А когда Зинка закончила свой рассказ, и вовсе растерялась, не зная, как поделикатнее растолковать клиентке смысл этого страшного сна. Именно это замешательство без всяких слов окончательно убедили Зинаиду, что ее опасения были не напрасными. Есть хоть какая-то возможность что-нибудь изменить? — без особой надежды, почти шепотом спросила она.
— Есть один ритуал. Но...
— Я на все готова! — Зинка вся подалась навстречу надежде,
— Подожди. Тут нужно четко знать...
— Что? Что?
— Не перебивай! Давай-ка разложим карты, женщина вышла из комнаты на несколько минут, а когда вернулась, то принесла в одной руке размером с десертную тарелку старую. битую местами эмалированную миску с водой, в другой — какие-то предметы, завернутые в небольшой узел из синей, далеко не новой тряпки. Миску она поставила на табуретку, а узел развернула и аккуратно расправила на пустом столе в виде скатерки, которая покрыла только полстола. Затем принялась сооружать ритуальное поле для гадания. На дальний край скатерки поставила прозрачную призму. Зажгла четыре толстые свечки, а воткнула их в жестяные баночки из-под растворимого кофе, в которые для устойчивости насыпала небольшое количество соли. Светильники разместила таким образом, что вместе с призмой они составили пентаграмму. Вскрыла новую колоду игральных карт из тридцати шести листов, тщательно перетасовала, подала клиентке снять часть колоды и, увидев на разъеме пиковую даму, внутренне напряглась. Затем начала выбрасывать по три карты. Зинкина червовая дама выпала в шестой тройке, которая означала злобу и ненависть, да еще в компании с пиковым тузом и опять пиковой дамой. дальше можно было не гадать — выпал самый худший из всех возможных раскладов. Тем не менее, гадалка сделала еще один большой расклад крестом и малый веером, не произнеся при этом ни одного слова. А когда закончила, вымыла в миске с водой руки, вытерла о край синей тряпки-скатерки, снова села за стол, поставила локоть правой руки на стол, подперла ладонью подбородок и просидела без движенья несколько минут, уставившись немигающим взглядом в призму. Когда она начала говорить, Зинка, аж, вздрогнула от неожиданности.
— На тебе висит проклятье. Из-за этого проклятья ты должна остаться без потомства. Придется все-таки провести тот ритуал. Проклятье необходимо вернуть к источнику, только тогда…
— Я ей верну!!! Я этой стерве верну!.. Я знаю, кто это! Это…
— Замолчи!! Ни слова больше! Замолчи! Не называй имен! Ни в коем случае. Это должна знать только ты. И обряд будешь делать сама. Но учти! Сто раз перерой свою память. Если ты сделаешь возврат не в тот адрес, все, что должно, случится неизбежно, но гораздо страшнее. Пострадают невинные...
— Да нечего рыться. Знаю я, кто. Больше некому. Ну, она у меня попляшет! Ненавижу!!!
— Ненависть плохой советчик. Не спеши. Взвесь еще раз все хорошенько. Здесь ошибиться нельзя. Не горячись.

Гадалка немного лукавила. Она, вполне, могла бы и сама совершить обряд. Но какое-то очень мощное внутреннее опасение ей подсказывало, что вмешиваться не стоит. На то она и была гадалкой. Она уже давно научилась слушать свою интуицию, улавливать даже самые слабые импульсы, хорошо понимая, что вмешиваться в судьбы людей — это очень рискованная игра с собственной судьбой и даже жизнью. А иногда злой рок достает самых близких и дорогих людей. И примеров тому она знала немалое количество — не только из жизней специалистов такого рода деятельности своего уровня, но и уровня международной популярности. Она была действительно хорошей гадалкой.

Зинка под диктовку все тщательно записала, по нескольку раз переспрашивая, уточняла детали. Внутри все дрожало от напряжения, от злорадного предвкушения скорой мести. Уж теперь-то она с ней за все рассчитается. До конца! До точки! Домой Зинка летела вне времени и пространства, зачумленная обретением средства уничтожения «гадины». Предостережение гадалки скользнуло по касательной к озлобленному мозгу, почти не оставляя следа.
— Чего там искать? Вот она, вражина, перед глазами. Все понятно, как черная ночь после белого дня. Это она погубила сыночка. Если бы она не лезла всем помогать, не вмешивалась бы в чужую судьбу, жил бы и жил сейчас Алик в деревне. До-о-обренькая! А сама ведьма настоящая. Ведьма проклятущая! Здорово я над ней потешилась! Почти всех против нее настроила. Выставили с работы «по собственному желанию», как последнюю пьяницу. Алкашей и то так сразу не увольняют. Ушла с высоко поднятой головой побитой собаки. Жалко, не до конца получилось добить. И как это у нее так получается? Как гадюка, выползла из огня! И что же за идиоты эту старую ветошь на работу пригласили? Тоже мне, «ценный кадр». И как это ей удается так себе цену набивать? — Зинка, не замечая, уже вслух бормотала свои яростные мысли: ненависть и злорадство от предвкушения скорой и такой сладостной мести, в бесовской суете, смяли самоконтроль, загнали его в самый глухой угол сознания.

Обряд был проведен с таким энтузиазмом, с такой непоколебимой уверенностью в правое дело, на таком душевном порыве, что у Зинки едва хватило сил закопать в глухом, нехоженом месте отработанный материал ворожбы, вымыть полы и искупаться после завершения ритуала. Едва она юркнула под одеяло, как почти тут же уснула. Сон был муторно тяжелым. Какие-то незапоминающиеся события мельтешили всю ночь напролет. И из этого хаоса только один раз она выхватила пристальный, скорбный взгляд. Глаза были непонятно чьи, но узнаваемые. Они с глубинной тяжестью посмотрели на Зинку и исчезли.

Плохо отдохнувшая за ночь, Зинка ни разу в течение дня даже не вспомнила про эти глаза. Как на зло, на работе навалились проблемы. Их надо было решать, напрягая силы. Постепенно, в производственной суете, она расходилась, а зарплата после обеда окончательно подняла настроение. Большая зарплата, Женькина зарплата. Последняя мысль по-особенному развеселила ее. Коридор, почти в середине которого располагалась касса, скорее походил на длинный, узкий, темный тоннель, и только в самом конце окно во всю его ширину было залито ярким, бриллиантовым, солнечным светом.
— Где-то я уже такое видела? Не припомню, — только краешком мысли порхнула Зинаида по этому воспоминанию и быстренько переключилась на приятные думы о деньгах, которые она сейчас сполна получит. А эта «умница» пусть, пусть теперь работает за половину своей прежней зарплаты. Пусть не умничает.


Глава 11. Евгения Николаевна

В последние месяцы жизнь превратилась в сплошную цепь скандалов дома, унизительных, сочувственных, косых или насмешливых взглядов на работе, перешептываний за спиной. Слухи расползались, как плесень в сыром, грязном доме. Город был небольшой, и уже соседи смаковали сплетни, нарочно стараясь, чтобы их громкие пересуды, как бы случайно, слышала Света. Взвинченная этими сплетнями и собственными домыслами, снова и снова срывалась на скандалы. Семейная жизнь рушилось.

Как хорошо начиналось. два года назад муж получил повышение, стал начальником тепло-силового участка. И все было бы замечательно, если бы не некоторые старые кадры. Особенно его раздражала мастер мазутно-насосного хозяйства Евгения Николаевна. О ней ходили разные кривотолки. Кто говорил, что это грамотный инженер с неженским мышлением, которая в технических спорах не одного мужика за пояс заткнет. Кто говорит, что характер у нее тот еще: ни гибкости, ни дипломатичности, ни умения прогнуться, когда нужно. Такая высокомерная умница-разумница. Где бы промолчать в другой раз, а она выставляется со своим особым мнением. Всех уже достала! да еще это... То стихи, то рассказы в газетах, то на телевидении читает свои стишата. А тут еще книжку со стихами выпустила, Такая вся из себя особенная, на всех не похожая... А вот ее заместительницу Зинаиду Павловну Олег характеризовал всегда только с положительной стороны. Настолько милая во всех отношениях женщина, обаятельная, уважительная, исполнительная, никогда не поспорит, дружелюбная, ну полная противоположность старой заносчивой «гымзе».

С мужиками отношения строились по-разному, но никто ему так не досаждал, как Евгения Николаевна. А как она обижала Зинаиду Павловну! Олег не переставал восхищаться, с каким терпением бедная женщина сносит унижения от властной дуры. И чтобы защитить хорошего человека, он убедил начальника цеха разделить мазутное хозяйство на два сектора: два десятитысячника закрепить за мастером «Женькой», а три тысячника — за техником Зинаидой Павловной, которую приказом напрямую подчинили начальнику участка, то есть себе. И всю реорганизацию он провел, пока Евгения Николаевна была в отпуске и не имела возможности высказать своего «особого мнения», с которым пока еще считались. А вступивший в силу приказ директор в угоду ей отменять никогда не станет.

Но, как и рассчитывали Олег с Зинаидой Павловной, скандал она все-таки устроила, правда, в другом ключе, но все равно на руку. И, как всегда, написала служебную записку директору. «Прошу перезаключить со мной договор о материальной ответственности, так как приказом О1—З/147 сего года ответственность за учет основных фондов и материальных ценностей зоны первой мазутонасосной суммарной мощностью три тысячи тонн мазута возложена на техника З.П. Пасленко, но не конкретизировано изменение моей материальной ответственности, вследствие чего отсутствует предписание о передаче по акту вышеуказанных основных фондов и материальных ценностей от одного материально-ответственного лица другому. Так как я не являюсь фигурантом приказа 1О—З/147, прошу внести в него дополнения, регламентирующие мою материальную ответственность только зоной второй мазутонасосной суммарной мощностью двадцать тонн мазута».
Эта служебная произвела эффект взорвавшейся килограммовой тротиловой бомбы. Юрист, плановый отдел, отдел кадров — все, кто готовили и визировали этот приказ, почувствовали себя уязвленными и обрушили на строптивую такой взрыв негодования, так перемыли ей кости, что они заблестели чище стекол перед Пасхой. Но обиднее всего было даже не то, что она оказалась права, а то, что посмела эту правоту публично отстаивать, указывать юристу, самой Анохиной, на ошибки. А главное, директор официально признал справедливость претензии. И так-то люди к ней относились настороженно, а тут и вовсе некоторые стали ее сторониться. Нечего умничать. Все люди, как люди, а эта вечно всех поправляет, везде суется. достала уже всех. А тут еще поползли слухи об особой симпатии Олега к Зинаиде Павловне. Негодованию Олега не было предела.
— Эта тварь, «Жежка», старая сплетница язык свой поганый распускает. Ну, ладно, я, мужик. А каково бедной одинокой беззащитной женщине? Она даже плакала, рассказывая мне о гнусных сплетнях про нас с ней. Нет, надо избавляться от этой гадины. И как можно скорее, — делился Олег со Светой дома.

Сколько раз он потом со злорадством рассказывал жене, какие ловушки они с Зинаидой устраивали этой прямолинейной дуре, как легко ее можно развести на скандал. должна же она, наконец, понять, что с ней не хотят работать, если такая умная. Предприятие развлекалось конфликтной ситуацией на тепло-силовом участке. А подчиненные, видя неприязнь начальника к мастеру, начали не только грубить ей, но даже некоторые отваживались хамить, отказывались выполнять распоряжения, при случае жаловаться ему. И в то же время особо доброжелательное его отношение к технику многих подвигло открыто и тайно выказывать ей свою поддержку, позванивать, докладывать о ситуации в подразделении.

Зинаида Павловна с подкупающей искренностью сочувствовала долготерпению подчиненных, давала психологические советы, да и сама сетовала, что и ей немало пришлось натерпеться, очень мягко, но настойчиво объясняла, что «разве это мастер? мастер не должна так себя вести». Уж слишком высокие требования она предъявляет к людям. И сработал эффект звериной стан. Если вожак кого невзлюбит, то стая в угоду вожаку, из рабского подобострастия растерзает жертву немилости. Нет ярости подлее рабского угодничества. Нет ничего страшнее дозволенной жестокости стан трусов.

Евгения Николаевна уволилась в середине весны. В одночасье. Утром подала заявление, вечером получила на руки трудовую книжку и полный расчет. Олег носился, как угорелый. На своей машине отвез мастера к директору. Сам организовал комиссию, оформил все акты инвентаризации, приказ об увольнении. Боялся только одного, как бы она в последний момент не передумала. И то, правда, момент такой был. Инспектор по кадрам, напечатав приказ об увольнении, вдруг не с того ни с сего, по мнению Олега, позвонила Евгении Николаевне:
— Я понимаю, вы погорячились, на работе всякое бывает, все еще утрясется. Скажите, что вы передумали, и я прямо сейчас порву приказ. А с директором найду, как объясниться. Скажите «нет».

Начальник участка весь напрягся, вслушиваясь в молчание телефонной трубки. Столько усилий и все напрасно?
— Я не буду менять своего решения. 

Олег плохо расслышал всю фразу, но по выражению лица инспектора понял, что можно выдохнуть с облегчением. Еще утром, подписывая заявление, Евгения Николаевна, с присущей ей прямотой, объяснилась с директором.
— У меня нет оснований уходить с обидой на вас. Однажды вы мне очень помогли.
— Надеюсь, вы говорите искренне.
— Я всегда говорю искренне, что, к моему глубокому прискорбию, слишком сильно осложняет мои взаимоотношения с людьми, особенно в обществе, где лицемерие и ложь все упорнее становятся главным принципом общения.
— Да, уж вы умеете наживать врагов, — директору как-то стало не очень уютно в своем собственном кабинете.
— Когда-нибудь ситуация прояснится, и вы, может быть, поймете, что в данном случае вы тоже стали заложником виртуозно сплетенной и талантливо осуществленной интриги. Эти бы таланты, да в мирных целях.
— Может быть. Может быть.
— Я никому не судья. Пусть каждый получит достойную награду. И пусть ваша совесть не доставляет вам беспокойства. Будьте здоровы!

Общественность, которая развлекалась сплетнями, наблюдая за противостоянием на скандальном участке, быстренько переключила азарт своего внимания на победителей и почему-то сразу же бесповоротно уверовала, что Олег выживал Евгению Николаевну с единственной целью освободить место для своей пассии. Так быстренько титуловали Зинаиду Павловну, которая на следующий день была повышена до исполняющей обязанности мастера. Олег гарцевал именинником. Торжествующая улыбка не сходила с его праздничного лица. Победа окрыляла и Зинаиду. Она не замечала нарастающей неприязни у многих служащих в управлении, у своих новых и старых подчиненных. Ведь, несмотря ни на что, очень многие искренне уважали Евгению Николаевну за редкий в настоящее время профессионализм и неподдельную готовность первой прийти на помощь. А поспешность решения директора вызывала недоумение, обескураживала.
Подспудно, многих одолевало разочарование, что их слишком рано лишили такого развлечения, отобрали «цирк на колёсиках». Сторонников у новоиспеченного мастера явно поубавилось. Но она ощущала себя достаточно уверенной, чтобы не обращать внимания на косые взгляды. А напрасно. Общественное мнение не может долго находиться без питательной среды. Старая мастер ушла, а сплетни, пересуды еще сильнее продолжали разрастаться и шириться кругами, как волны от брошенного в воду увесистого камня. За глаза их уже иначе, как «сладкая парочка», не называли. И разница в возрасте в шестнадцать лет, и то обстоятельство, что внучка Зины всего на два года младше сына Олега, не мешало им умильно светиться при встрече друг с другом. И даже сослуживцы в управлении, где Света работала экономистом, разглядели, наконец, за этой лучезарностью темные пятна. А Света страдала от унизительного сочувствия во взглядах окружающих и изводила себя ревностью.