Shalfey северный роман. Глава 26

    Глава 26


  Утомительное это занятие — ехать сутки в поезде, убивая бесконечные минуты жизни в тесном, замкнутом, набитом людьми и вещами узком плацкартном пространстве. Но если еще и окна задраены на зиму, а свежий воздух дозируется, исходя из потребностей среднестатистического, относительно здорового пассажира, не обремененного приступами сосудистого удушья, но страдающего приступами неконтролируемой вредности, совершенно доставшей проводника, поездка и вовсе превращается в сущую муку.

  И самый простой способ с пользой пережить это, до безобразия бесполезное время — это его переспать. Но если переспать не получается, то хотя бы его «перечитать».

  Колеса продолжали отстукивать невидимые километры, за окнами проползали станции, мелькали призрачные деревни, топтались на месте поселки, проселки, полустанки, железнодорожные переезды и маленькие провинциальные городки, заглядывавшие с высоких платформ в желтые окна да усталые лица; упавшими звездами проплывали у горизонта далекие уличные фонари, освещавшие дворы затерянных одиноких домишек; пассажиры укладывались в постели и затихали. Проводник выключил свет. Полночь.

  Дождавшись, когда все наконец улягутся, Март расстелил свою постель, устроился в углу поудобнее, окинул взглядом сумеречное купе, отвернувшегося к стенке брата, уснувших людей напротив — и приступил к чтению.

  Рассказ назывался «Чистилище» — тот, что он недавно отправил на ознакомление Аише, один из двух, относительно свежих. Название показалось Марту символическим: суточная «чистка» перед севером. В дороге Март решил ничего не есть. Не пить — тоже. Так проще.

  А потому решил посвятить это бесполезное время — полезному душеспасительному чтению. Вслед за «Чистилищем», стал перечитывать Сэлинджера, у которого, к слову, на каждой странице маячил черт. «Может, в том и секрет?»

  Но то уже на следующий день.

  Хел, комфортно устроившись напротив, посматривал периодически в свой телефон, когда связь тому способствовала, пожевывал, так же периодически, любимые яблоки фирмы Golden и так же периодически предлагал брату к очередной трапезе присоединиться, стоически игнорируя все его отрицания, обусловленные голодовкой. Каждый раз Март терпеливо брату отказывал. Но тот каждый раз предлагал присоединиться вновь. Ибо — вежливость.

  Сутки нехотя ползли поперек поезда по своим собственным неторопливым рельсам, наполняя пространство вагона воспоминаниями, мыслями, смыслами, чужими словами, едой, разносортными запахами, съедобными и не очень, снами — во сне и наяву, и голодом.

  К вечеру о Марте вспомнила Аиша, прислав двухминутную запись с каким-то мудрым юнцом. Связь появлялась редко, устойчиво только на полустанках, видео не грузилось.

  — А я, кстати, аллилуйя, долетела! — прилетело немногим позже вдогонку. — Сегодня двигатель не завелся в самолете, когда мы уже в нем сидели! Нас снова высадили и мариновали шесть часов! И вот, я, потеряв всякую стойкость и бдительность, вернулась в Москву! Думаю, надо поднять тост за мою удачу! А еще многие мои друзья сегодня следили за квестом «Аишин квест» и гуглили мне инфу в скоростном режиме, горжусь моими другами! А ты как?

  Март в это время уже начал просматривать полученное от Аиши видео. (За окнами промелькнула связь, ролик успел загрузиться.) Юнец, судя по всему, был индиго: с разумным, не по годам, видом — и огромными, просто огромными голубыми глазищами он трепал такую чепуху, до которой не каждый взрослый додумается. Парня звали Елисей. Было мальцу лет десять. Интервьюировала его Аиша. То был сосед по поместью, простой деревенский парнишка.

  — Да, я театрал, — утверждал юный Елисей в продолжение культурного разговора, случившегося в уютной полутьме Аишиной усадьбы, где-то в одной из затерявшихся во времени комнат. — Только я… — задумался мальчуган на секунду, смахнув со лба русую прямую прядь, подбирая нужные слова.

  — Ничего не говори мне! Мне скажи, что такое чудеса?! — ласково перебила его Аиша.

  — Чудеса… — задумчиво повторил Елисей, словно пробуя слово на вкус. — Это то, что тебя окружает, и не что ты видишь… — разумно, немножко по-детски, рассудил он. — Ты должен это почу-у-вствовать, — с выражением протянул. — И понять! В глубине души ты думаешь то, что этого нету. Но, если поверить — все! Ты поймешь. Если ты не можешь думать или не знаешь, или думаешь, что этого не существует, надо только поверить — и все преграды, ну, не знаю… Все преграды просто уйдут из твоей жизни! И ты сможешь жить спокойно — если ты поверишь хоть чуть-чуть, хоть чуть-чуть! — повторил юный Елисей с большущим выражением, выпучив глаза, для убедительности помогая себе руками. — И жизнь твоя изменится намного больше, чем ты думаешь! — логически закруглил.

  — А кто все чудеса делает, Елисей?

  — Бог… Господь. Надо… Вот если чудеса… Это надо почувствовать… Не надо этого чувствовать! — вдруг передумал он. — И не надо этого видеть! Надо просто понять то, что они существуют.

  — А как это понять?

  — Надо просто поверить. Вера — самое главное в жизни! Если не поверишь — ничего не будет! — неопределенно снова махнул рукой. — Поверишь — все сбудется! Вера — это главное! — повторил вслед за Аишей. — И добро тоже не помешает, — прибавил еще от себя.

  — А вера без добра невозможна, — поддержала Аиша.

  — Да, вера без добра невозможна! Ты права, — с серьезным видом согласился малец. — А если, вот, не поверишь — все, ничего и не будет, — опять неопределенно помахал он руками. — Так что — надо поверить. И все в жизни будет… Отлично! — И, осознав вдруг, что все это время его снимали на видео, Елисей на камеру улыбнулся.

  — Точно! Супер! — рассмеялась Аиша.

  Ролик на том завершился.

  Слушая рассудительного мальчугана, Март понимал, насколько люди… Взрослые люди — в основе своей примитивны. Вряд ли многие ответили бы в том же духе. «Елисей… Что-то знакомое…» — задумался Март, пытаясь вспомнить что-нибудь, связанное с этим именем или лицом. Но память ничего ему не предложила, оставив лишь смутное чувство — что он обязательно должен был где-то этого человека видеть или хотя бы слышать его! И то ли слова, то ли взгляд этих бездонных, огромных голубых глаз казались ему давно знакомыми, может быть, с самого детства… И надо лишь поймать это смутное воспоминание за какой-нибудь маленький, вечно ускользающий невидимый хвостик, чтобы вытащить его на поверхность своего, утомленного долгой дорогой и вынужденным безделием сознания, — и наконец-то вспомнить! «И-е-лисей…» — повторил Март.

  Поезд медленно останавливался. Путешествие приближалось к концу. Не доезжая станции до конечной, братья покинули вагон и пересели в ожидавшее их такси, заказанное заранее.

  До своего города доехали быстро, чуть не за полчаса. И вошли в дом, в котором когда-то выросли.

  Март быстро закинул вещи в квартиру, обнялся с родителями, которых неделю тому проводил из Смоленска, и пошел прогуляться на улицу. Надо было проветриться.

  Подмораживало.

  Два часа он бродил по городу, вспоминая детство.

  Вернулся домой поздно, когда все уже спали. Помаялся по инерции еще немного, походил по квартире, посидел на кухне, возвращаясь мыслями в прошлое, и без особого желания лег в постель, приготовленную матерью в гостиной, устроившись на узком, старом, из детства, заново перетянутом, цвета золотого бордо, диване. Лежал, вспоминал, ворочался, пока окончательно не провалился куда-то. Но не сохранил о том месте ни одного осознанного воспоминания. Март был дома.

  И каждый раз, возвращаясь на север, он чувствовал, что будто снова придавливает его к земле — словно бы каким-то тяжеленным прессом, огромным, невидимым одеялищем, размером чуть не с половину планеты, провисшим над ним свинцовым блином низкого северного неба, которое вроде бы греет тебя воспоминаниями, но при этом лишает сил, не дает тебе двигаться дальше, жить, мыслить, дышать полной грудью. Словно бы какая-то гигантская энергетическая сфера, вылезшая из-под порога вечной мерзлоты, плоская и невыносимо тяжелая в своей извечной закостенелости, снова прижала тебя к земле, передавив пуповину всей твоей жизни, которая, казалось, никогда и не была перерезана, продолжая соединять тебя с миром, землей, с небом — и со всей необъятною Вселенною.

  И вот, опять — он оказался на краю земли, у истоков своей судьбы, в конце бесконечных времен, на задворках всей русской цивилизации; снова — в тупике всех дорог своей жизни.

  Март был дома.

  — Как настроение-то? — озаботилась Аиша на следующий день.

  — Грустновато как-то. Север давит, — описал Март в общих чертах.

  Голова болела, сил не было.

  Весь день была легкая акклиматизация. Но, бывало и хуже, много хуже. Днем все же сходил прогуляться, потом опять лежал на диване, почти до ночи болтая с Аишей. Потом снова пошел гулять, а вернувшись, показал матери видео с Елисеем. Мама спросила, не больной ли это ребенок? По ее мнению, такое могут говорить только страдающие люди.

  — О боги… — вздохнула Аиша.

  Март тоже вздохнул.

  Отцу и брату показывать Елисея даже мысли не было. Не поймут.

  — …Я тоже меня не знаю. Но уже привыкла, — разоткровенничалась Аиша ночью, уже перед самым сном.

  Не мог Март даже подумать, что Аиша сможет расслабиться с ним до такой степени! «Сама себя не знает!»

  — Ты много думаешь, я гляжу, — улыбнулась. — Я совсем не расслаблена, я в стрессе.

  — Стресс? — удивился Март. — Зачем тебе-то стресс…

  — Оу! Да ты зришь в корень! — рассмеялась. — Да пора бы спать, а тут мужчина! Ну, я много шучу, особенно в последнее время. Ты не пугайся, друже.

  — Это ты вообще? — не поверил Март.

  «Слишком уж как-то легко!»

  — Нет, конечно, это мои друзья пишут за меня! Блин, как ты догадался?

  — По слэнгу и по манере: либо это друзья пишут, либо стресс…

  — Да предупреждала же, мы плохо знакомы!

  — В последнее время много шутишь? А в чем причина?

  — Хочешь знать, почему… Рассказывать долго и серьезно. Грубо говоря, все было плохо, а теперь хорошо.

  — По работе?

  — По жизни. Да все нормально, не переживай. Ты пытаешься вдаваться в детали, а я всячески нет. Дело не в том, что все то, о чем мы говорим, это ерунда. Просто у меня параллельно было много сложнейших испытаний, которые прошли. Вот и все. И жизнь действительно замечательная. А у тебя есть подружки кроме меня?

  — Почему ты спрашиваешь?

  — Да просто. Ты сегодня слишком вдумчивый, друг. Видимо, прям грустил сегодня.

  «Друг…»

  И Март рассказал об Ирсен. И что переписывался с ней перед отъездом. И что живет она здесь, на севере. И что не общались они несколько лет. И что хотел о ней рассказать раньше да как-то не выдалось для этого случая, да и повода не было тоже.

  — Хм… И как? Красотка?

  «Да», — просто ответил.

  — Вообще-то, вы у меня обе красотки, — прибавил.

  Аише понравилось.

  Еще прибавил, что история эта тоже не на пару слов. И что Ирсен ему кое-что объяснила, и что расскажет он об этом, не ранее как вернется обратно, в Смоленск, потому что для этого нужно показать фрагмент переписки, но на другом компьютере, из которой стало бы ясно, в чем, собственно, дело, и о чем, собственно, идет речь.

  — Объяснила о жизни? — заинтересовалась Аиша.

  — О стихе.

  — А-а… Все. Я спать, — тут же потеряла она интерес. — Пора бы мне… Красивых тебе снов, не шали там, не буди жителей, — нашутила с три короба напоследок.

  — Давай уже… — улыбнулся.

  — Не дам. Ты не еж, ты жук, — продолжала она хохмить.

  — Тебе точно спать пора.

  — Жареной картошки охота, — зевнула она напоследок. — Фсе-фсе, молчу! Пошли меня уже, ты злой!

  — Пошлить не хочу. Я ж выспался, — не купился Март.

  — Душка такой… Все, ушла я.

  «Ушлая…»

  — Давай.

  И — наконец — распрощались.

  На следующий день Март чувствовал себя положительно неплохо. Поэтому пошел с братом гулять по старому городу — «городу детства». Хел делал фото на память. Март тоже участвовал, фотографируя брата на фоне длинных, осевших, двухэтажных деревянных домищ, многие из которых были заброшены — в одном из них, в коммуналке, когда-то вырос отец.

  Вечером в гости пришла Ирсен. Поговорили в маминой комнате, вчетвером. Отец не участвовал.

  Затем проводил Ирсен до дома.

  Поболтали наедине.

  Что-то около половины одиннадцатого, вернувшись домой, Март включил маленький «рабочий» ноутбук, который использовал исключительно для бизнеса (разделение потоков, личностей и сим-карт), но чтобы записать странный в своей закономерной случайности эпизод, приключившийся с ними днем на прогулке.

  Но сперва, решил пообщаться с Аишей, чтобы размяться — и чтобы не совсем в тягость было писать про «случай». Но дело все равно не пошло. К слову, рассказал Аише, что собирается о случившемся написать. «Но без желания», — прибавил. «Да и когда оно было, такое желание?!» Но — просто — чтобы не позабыть. «Все же, не графоман», — объяснил. В подробности вдаваться не стал: «Не поймет».

  — Давай сначала тогда, — дружески улыбнулись ему. — Ты сегодня устал, потом соскучился и решил просто пообщаться, да?

  — Ага. — Март кивнул.

  — Тебе нужны обнимашки в виде теплых слов и поощрения таланта?

  «Догадливая». — Кивнул снова.

  — Лови!

  — Насчет таланта не уверен, — иронически. — Но надежда на некоторое его присутствие все же есть, мерси, — скромно поблагодарил, предварительно удалив несколько, еще более неудачных своих комментариев.

  — Хватит уже удалять сообщения! — возмутилась. — Научила, блин. У тебя отличный слог… И вкус, и голос… И все у тебя будет хорошо!

  Очень хотелось в это верить.

  — Ну что ты такая грустилка?! — уговаривали его.

  Март же грустил больше уже от того, что практически вынуждал Аишу выдавать ему реплики «профессионального вдохновителя». Это его убивало. Март был почти уверен, что Аише от этого, может быть, даже еще хуже, чем ему. «Почти что обязанность!» Он ставил себя на ее место — и не представлял, как такое вообще возможно — вдохновлять кого-то «профессионально»?! «Все равно как профессионально любить!»

  — И я снова напортачил, — в итоге заключил, снова извиняясь, сообщая Аише о своих терзаниях. — И все это объяснялово тоже к черту! И без удалений. Пусть будет! — И фаталистски махнул рукой.

  — Ты зануда, — профессионально определила Аиша. — Сейчас обижусь. Фу-у, какой ты нудила! Я же от души! Может тебе сходить в ванну с пузыриками, расслабиться, покушать, пообнимать кота или сына. Это верный способ. Ну, я уж не буду тебе советовать смотреть корейские сериалы — это моя тема.

  — Да, бывает и занудство, — признал Март.

  Но попытался исправиться:
  — Ты не поверишь… Хотя, нет. Очень даже поверишь. Но я сейчас описываю ситуацию, в которую мы с братом сегодня попали. И связана она с нуждой и кустами. Это судьба, — улыбнулся, припомнив поездку в Аишино поместье. — Но иногда мне действительно кажется, что тебе все это в тягость, и ты пишешь мне только из вежливости, — прибавил, вновь безуспешно борясь с собственным занудством. — И даже не кажется, я уверен в этом! И тогда мне это тоже становится в тягость — и хочется все это закончить.

  — Ну, обними тогда первое попавшееся существо, — посоветовала Аиша, поскольку ни кота, ни сына у Марта на севере с собой не было.

  Но и все другие «существа» тоже давно уже спали, обнимать было некого.

  — Ты дурень и это факт, — неожиданно подвела Аиша. — И категорически не умеешь дружить. От слова совсем. Ну обними хоть одеялко.

  — Сказал бы я, что мне представляется, когда такое предлагают мужичку, — на что-то свое, интимное, многозначительно намекнул Март, вспомнив нескольких озабоченных собачат, обитавших когда-то в этой квартире.

  — В смысле? Ну бывает же, что обнимешь душевно падуху или одеяло и уснешь с красивыми снами… Мне кажется, это здорово. Главное еще, когда уютно вокруг и тепло. Вот я чем и займусь! Пора спать, а то завтра довольно ранний старт. Доброй ночи тебе! Если будешь грустить — я в тебя чем-нибудь кину!

  — Ну, не знаю… — Март снова сам в себе сомневался. — Я ничего не обнимаю. Максимум могу колени поджать, если холодно.

  — Ну обними колени хоть, — вздохнув, разрешили ему. — Они же твои и ты можешь делать с ними, что хочешь.

  — Ладно, доброй, — попрощался он. — Надо еще дописать…

  — Что именно?

  — Историю сегодняшнюю. Спи уже.

  — А-а… — зевнула Аиша. И — наконец исчезла.

  Дело пошло.