История Р

Игорь Шестков


ИСТОРИЯ Р

Эту коротенькую историю рассказал мне в начале двухтысячных годов в Иерусалиме, в кафе, в тени широкой маркизы, за двухместным столиком мой бывший однокурсник по мехмату МГУ Р.
Он знал, что я записываю и иногда публикую в одном эмигрантском журнале скурильные рассказы знакомых, поэтому настойчиво попросил меня воздержаться от публикации его истории пока он не покинет этот прекраснейший из миров.
Я ему это обещал. Вчера я случайно узнал из сети, что Р умер. Прискорбное конечно событие, но теперь я могу достать из особой папки старую запись, обработать ее и опубликовать в интернете.
Зачем ворошить прошлое?
Не знаю.
По-хорошему ворошить не надо ничего – ни прошлое, ни настоящее, ни, тем более, будущее. Не надо, не надо… но какая-то непонятная, странная сила заставляет нас это делать. Ворошить прошлое. И смотреть на то, как из него выпархивает моль. 
Ладно. Размышления в сторону. Пусть ИТ размышляет, это у него хорошо получается, а я займусь историей моего дружка. Жутковатой и довольно неприятной. Но поучительной.

**********************

История Р, рассказанная им самим

Ты конечно не помнишь, но меня с мехмата отчислили. Формально – по собственному желанию. После первого курса, летом. Хотели по-тихому сразу в армию забрить, повестку прислали, но я в Воронеж уехал. На поезде. Как Осип Эмильевич. Мать дала деньги. Пришлось помыкаться. В гостиницах мест не было. В школе один добросердечный учитель физкультуры разрешил ночевать в подсобке. На колючем топчане под солдатским одеялом. Хлеб в магазине покупал. И молоко. И то хорошо. Лучше, чем в армии служить грушей для битья у старослужащих. Бродил по Воронежу. Дыра. Но там есть чудная набережная, несколько старых церквей и пещерный монастырь.
В Москву приехал месяца через два. А за мной уже три раза военкомат с милицией приходил. Пришлось еще маленько попрятаться и покувыркаться. Но… отвертелся от армии и даже на мехмате через год восстановился. Тогда мы с тобой и познакомились. В библиотеке. Ты читал Норберта Винера и этим меня очень удивил.
Восстановиться на факультете помогла одна влиятельная женщина, главная гебыня в МГУ. Козельцева. На нее старая мамина приятельница помогла выйти. Профессорша-физичка. 
Так вот отчислили меня не за плохую успеваемость, а за антисоветские разговоры. Точнее за неуместные вопросы, которые я нашему преподу по истории КПСС задавал, профессору Лятуновскому. На семинарах. Я хохмил, студиозы-кретины смеялись, Лятуновский бесился. Помнишь этого хряка? Как его можно забыть? Дотошный был, сволочь. Он на меня и настучал. А дело мое, как я потом узнал, попало не к Козельцевой, а к одному ее молодому инициатовному сотруднику – Одноземцеву. Он меня вызывал… три раза вызывал… мозги мне пудрил и психушкой пугал. Во всех деталях описывал… что врачи со мной сделают. Унижал. Добивал меня, когда я ослабел. И светился от садистской радости, подонок, когда я, отведя глаза, уверял его в лояльности коммунистической партии и умолял не загонять меня в психушку. Да, я в разговоре с ним размяк как мокрый хлеб. У меня от страха руки дрожали. Особенно когда он мне расписывал, как меня превратят в импотента и идиота. Я представлял себе это очень реалистично. И ведь такое случалось тогда… да что я тебе лапшу вешаю, ты и сам знаешь. В общем подонок этот меня психологически раздавил как котенка. И я всю свою последующую жизнь этого забыть не мог. Часто по ночам трясся, вспоминал его рожу подлую, рябую и курносую, его складчатый казенный затылок. Представлял себя в палате, привязанным к койке. Да…
Какой-то голосок мне шептал, что с Одноземцевым этим, с этой мордастой крысой, пахнущей «Шипром» и козлиным потом, я еще встречусь. Я эту мысль от себя отгонял, потому что предчувствовал, что такая встреча, если состоится, кончится для одного из нас трагически. Боялся струсить в решительный момент.
Да, друг, я не струсил. Об этом я и хочу тебе рассказать…
Жизнь мою в Совке я опускаю. Сам помнишь. Абсурд и гротеск. Бедность. Подлость на работе. Давка в транспорте. Хамство.
В конце девяностых не выдержал, репатриировался в Израиль. Один. Жена и дочка остались в Москве. Несмотря на мои уговоры. У жены – хорошая работа. Она метила в профессора и понимала, что эмиграция для нее означала бы потерю любимого дела. У дочки – муж в ящике. Квартиру жалко. Дачу жалко. Книги жалко. Друзей жалко. Меня не жалко. Ладно.
На Святую землю меня пустили, потому что я, как и ты – Иванов по матери. Было, за что зацепиться.
Ничего. Израиль не сахар, но тут не скучно. Поработал несколько лет. На стройке в Ашдоде. Затем в порту в Хайфе. Потом устал. Лицензионный экзамен провалил. Ну и хер бы с ним. Помогал другу в магазине. Язык так и не выучил. Не лезет ничего в башку. 
Ну так вот… приехал я один раз из Хайфы в Иерусалим – в конце января, в дикий холод и дождь – пошататься по библейским местам, навестить кое-кого.
Забрел в Храм Гроба Господня. 
Народу – никого. Так, два-три монаха греческих туда-сюда прошли. Бородатые и в смешных шапках. Армянский священник протанцевал мимо. И еще бабки какие-то гоношились. Из наших наверное. Состарившиеся русские жены аидов.
Осмотрел храм. Спустился в цистерну.
Я, как ты понимаешь, – неверующий. Но атмосфера в этом здании… замедлившее свой бег время, колонны, капители, алтари, иконы, свечи, запах ладана и слез, мнимые реликвии. Молоко Богоматери. Проняло меня не по-детски.
Больше всего поразили вырезанные на каменных стенах кресты крестоносцев. Тысячи крестов.
Решил в самое что ни на есть святое место сходить – в кувуклию, туда, где якобы тело мертвое Христа лежало. Зашел в ротонду, похожую на пустой череп великана с дыркой наверху. Рядом с кувуклией заметил мужчину. На коленях стоял. И молился.
Лицо его показалось мне знакомым. Присмотрелся. Боже мой! Да это он, черт этот, кагэбэшник. Одноземцев. Притащился. Грехи замаливать? Или шпионить? 
Постарел, да. Все мы не помолодели. Рожа такая же, – рябая и курносая. Рыхлый как червивый гриб. На жирной шее – крестик. А взгляд, несмотря на взятое напрокат христианство, такой же, крысиный.
И вот, поверь, как только узнал я его, взволновался страшно и впал в состояние аффекта. По полу ротонды побежали серые кошки с бирюзовыми глазами. От их мяуканья и шипения у меня заложило уши.
В голове стучала одна фраза, как молот по наковальне: Ну вот и встретились, вот и встретились, вот и встретились.
Что дальше? Ясен пень. Плакать и умолять я его больше не буду.
Ненависти я не чувствовал. Тошнило только. От его присутствия.
Я знал, что должен освободить мир от этого гада. 
Схватил то, что под руку подвернулось – камень какой-то, откуда он только там взялся, не знаю, и бац его по складчатому гадкому затылку. И еще раз. И еще.
Не услышал ничего. Только ухало что-то. Глухо и страшно.
Да, не смотри ты на меня так. Ешь свою шакшуку, а то остынет. Не бойся, я тебя не трону.
А что дальше было – это вообще… бомба на колесиках.
Каждый нормальный человек на месте Одноземцева – что бы сделал? Истек бы кровью и помер. А что сделал он? Он встал с колен, посмотрел на меня укоризненно, сверкнул глазками крысиными, ручищи свои дебелые развел, вроде как крылья, замахал ими… взлетел и прямиком в отверстие на куполе ротонды. В окулюс. Улетел как голубь.
А на том месте, где он на коленях стоял – ни кровинки не было видно.
А тут еще… вдруг по всей ротонде полупрозрачные фигуры мне привиделись. Даже на кувуклии стояли. В длинных синеватых одеяниях. И все они укоризненно на меня смотрели, головами качали. Сказано, мол, не убий, а ты что тут устроил…
Получается, Одноземцев ангелом был. А кто я? Дьявол? Ну дьявол, так дьявол. 
Аффект мой прошел. Положил камень на пол и ушел из храма. Вечером был уже в Хайфе.
А на следующий день слышу в новостях русского радио из Иерусалима: Вчера в Храме Гроба Господня произошло зверское убийство нового репатрианта.
Убийца ударил его камнем по затылку и раздробил ему череп. Палестинец? Просим всех, кто посетил тогда-то Храм Гроба Господня обратиться в полицию или к нам на радио и сообщить, что и кого они там видели.
Меня, как ты уже вероятно догадался, не поймали. И рядом не стояло.
С тех пор сплю спокойно, наслаждаюсь жизнью, никаких угрызений совести не испытываю. Даже в футбол опять играть начал. И курить бросил. К одной милой женщине хожу по вторникам и четвергам.   
Никогда никому про это дело не рассказывал. А тебе – захотелось почему-то рассказать. Не взыщи.
Ты не поверишь, но вчера вернулся я домой после бассейна, а в моей квартире… в чешском кресле… кошка серая сидит и бирюзовыми глазищами на меня смотрит. Хотел ее погладить, а она в воздухе растаяла.               
 
*****************************    

На этом Р свою историю закончил. Мы еще какое-то время болтали, затем разошлись. У себя в гостинице я как мог точно воспроизвел рассказ Р на бумаге. Кое-что выкинул. Не без этого.