Непредсказуемою волею пера. - Псих-этюд

                Тому,  Кто  пришёл  в  этот  мир  12  августа 
                1920  года  (in  Waukegan)  и  5  июня  2012  года 
                (in  Los  Angeles)  ушёл  из  этого  мира,  а  также 
                и  тому,  кто  всем  своим  сердцем  у з н а л   и   
                п о л ю б и л  Пришедшего-и-Ушедшего,  –
                п о с в я щ а е т с я

                © «Лазарь!  иди  вон».  –  «Lazare,  veni  faras!»  –
                «Lazarus,  come  forth!»  –  «Лазарю,  вийди  сюди!»  –
                «Lazare,  sors!»  –  «Lazarus,  komm  heraus!»  –
                «Лазар!  выйдзi  сюды».  –  «Lazzaro,  vieni  fuori!»  –
                «Lazaro,  ven  fuera!»  –  «Лазаре,  гряди  вонъ».

       Им  овладело  злое,  чреватое  взрывом  неудержимой  слепой
ярости,  отчаяние.  Это  случилось  с  ним  ещё  днём.  И  всю  вторую
половину  дня  это  отчаяние  не  оставляло  его  ни  на  минуту,
становясь  с  каждой  новой  минутою  всё  острее  и  острее.  Ему 
было  больно.  Ему  было  страшно.  И  он  –  ненавидел.  А  между  тем
неотвратимо  наступал  вечер,  вечер  этого  дня,  и  ему  нужно  было
возвращаться.  Ему  обязательно  нужно  было  возвращаться.  Возвращаться
назад.  Возвращаться  туда,  где…  Где  его  не  ждало  и  не  ждёт  ничего
хорошего.  Ни-че-го.  Ничего,  кроме  неизбывного  страха.  Ничего,  кроме 
непрекращающейся  боли.  А  минуты  всё  шли.  Шли  не  останавливаясь.
И  вслед  за  ними,  быстро  уносящими  с  собою  остатки  дня,  не  менее
быстро  приближался  вечер,  роковой  вечер.  И  вот  он  наступил.  А
солнце  между  тем  медленно,  но  верно  склонялось  к  закату.  И  потому
медленно,  но  столь  же  верно  свет  уступал  своё  место  начинавшей
уже  заметно  сгущаться  –  тьме.  Уже  и  вечер  готовился  сдавать  свои
позиции  –  царице  Ночи.  До  её  окончательного  воцарения  над  этим
миром  оставалось  совсем  немного  времени.  Ещё  буквально  час,  может
быть,  чуть  больше,  и  станет  по-настоящему  темно.  Темно  будет  так,
что  и  шагу  не  ступишь  без  того,  чтобы  не  зацепиться  за  что-нибудь 
или  не  ухнуть  туда,  где  не  мудрено  и  руки-ноги  себе  переломать, 
а  то,  если  уж  вдруг  совсем-совсем  не  повезёт,  свернуть  себе  и  шею. 
Внезапно  он  с  ужасом  понял,  что,  даже  при  всём  его  желании,  ему 
не  найти  дорогу  назад.  Дорогу  туда,  где…  Днём,  когда  он  оттуда 
(оттуда,  где…)  отправился  сюда,  где  он  сейчас  и  находился  и  где  ему 
необходимо  было  проделать  то,  что  он,  потратив  немало  дневных  часов, 
всё-таки  проделал  и  проделал  именно  так,  как  это  и  требовалось,  –
так  вот,  днём  ему  казалось,  что  он  очень  хорошо  запомнил,  –  хотя
и  совершенно  незнакомый  ему,  ибо  до  сей  самой  поры  он  никогда
им  не  ходил,  –  пеший  путь  оттуда  сюда.  Но  теперь  он  ясно  осознал,
что  ему  только  казалось,  что  он  запомнил.  Нет,  ничего  он  не  запомнил. 
У  него  всё,  практически  всё  вылетело  из  головы.  И  дело  было  даже 
не  в  том,  что  вокруг  становилось  всё  сумеречнее  и  сумеречнее,  –  ему 
вполне  хватило  бы,  для  более  или  менее  нормальной  ориентации,  и 
той,  пусть  даже  и  достаточно  слабой,  степени  освещённости  местности, 
которая  позволяла  бы  ему  найти,  пусть  и  не  совсем  точно,  пусть  и 
с  небольшими  отклонениями,  дорогу  обратно,  –  нет,  всё  дело-то 
заключалось  в  том,  что  он  и  впрямь  забыл,  как  именно,  по  какому 
маршруту  ему  необходимо  было  возвращаться.  И  это  поистине 
чудовищное  обстоятельство  явилось  для  него…  явилось  для  него 
даже  не…  нет,  оно  явилось  для  настоящею,  прожигающей  всё  его 
существо  мучительно-болезненными  нервно-огненными  мысленно-
чувственными  импульсами-молниями,  катастрофою…  И  однако  же 
ещё  большею  катастрофою,  даже  и  по  сравнению  с  этою,  первою, 
была  бы  для  него  та,  которая  неизбежно  ожидала  бы  его  после  его 
возвращения  обратно  (а  в  особенности  если  бы  он  вернулся  с 
огромною  –  по  тем,  сугубо  специфическим,  царившим  там  тогда, 
меркам  –  задержкой)  туда,  где…  где…  где  им  денно  и  нощно  владеет 
только  одно:  неизбывное  безысходное  человеческое  отчаяние  – 
временами,  правда,  немного  ослабевающее  и  тем  самым  дающее 
в  его  душе  место  робкому  мерцанию  крошечного  огонька  малюсенькой 
надежды,  но,  в  сущности,  никогда  по-настоящему  не  прекращающееся.  <…>
       Эти  две,  пусть  ещё  пока  и  умозрительные,  но,  в  ситуации  его 
возвращения,  совершенно  реальные  для  него,  катастрофы  в-с-ё  для 
него  далее  и  решили,  и  определили,  и  оправдали…  А  вернее  будет 
сказать,  что  и  решили,  и  определили,  и  оправдали  для  него  в-с-ё 
дальнейшее  не  сами  эти,  и  отчасти  состоявшиеся  и  отчасти  не 
состоявшиеся,  катастрофы,  а  –  главным  образом  и  исключительно  –  их 
потрясающие  и  ошеломляющие  (по  своим  феноменальным  результатам) 
и  абсолютно  не  могущие,  даже  и  в  наималейшей  степени  (по  причине 
своей  сверхъестественности),  быть  предвидимыми  –  последствия…

       Солнце  окончательно  покинуло  западный  небосклон.  Всё  окрест 
быстро  и  неудержимо  исчезало  в  неотвратимо  сгущающейся  тьме. 
Над  землёю  властно  распростиралась-воцарялась  непроглядная  слепая 
ночь.  Небосвод  соделался  совершенно  непроницаемым  –  и  для  ночных 
светил,  и  для  любых,  даже  и  самых-самых  зорких,  человеческих  глаз. 
Ни  луны.  Ни  планет.  Ни  звёзд.  Словно  бы  они  –  и  луна,  и  планеты, 
и  звёзды  –  никогда  и  не  существовали.  Всё  и  вся  погрузилось  в 
жутко-реальный  чернильно-могильный  мрак…  Земля  и  небо  как  бы 
перестали  быть  самими  собою  и  соделались  чем-то  неопределённо-
средним:  ни  землёю  ни  небом,  а  как  бы  некоею,  не  имеющею  никаких 
ни  отличительных  ни  различительных  признаков  –  за  исключением 
своей  абсолютно  чёрной  сплошности,  субстанциею.  <…>
       Ему,  вчистую  ослеплённому  этим  кромешным  мраком,  волей-
неволей  приходилось  оставаться  неподвижным  там,  где  он  сейчас
находился.  Возможности  начать  двигаться  –  куда  бы  то  ни  было  – 
пешим  ходом  не  было  никакой,  ни  малейшей.  Речи  не  могло  быть 
даже  и  о  том,  чтобы  страгиваться  с  места,  ну  разве  что  на  пару 
метров,  не  больше,  да  и  то  с  предельной  осторожностью.  В  таких, 
непреодолимых  для  него,  обстоятельствах  ему  поневоле  оставалось 
лишь  одно  –  провести  всю  эту,  абсолютно  неподвластную  ему, 
ночь  там,  где  она  беспощадно  его  настигла  и  почти  обездвижила.  – 
[… А  что  же  ему  делать  потом,  когда  окончится  эта  ночь  и  когда 
в  конце  концов  наступит  рассвет?..  Сейчас  он  этого  не  знал.  Совсем. 
Он  даже  не  хотел  и  думать  об  этом  и  всеми  силами  пытался  гнать 
от  себя  мысли,  которые  ужасали  его,  давили  на  него  тяжким  гнётом  и 
обжигающе  кололи  его  мозг  точно  добела  раскалённые  иглы…]  –  И  он, 
как  был  –  в  одежде  и  обуви,  которую  надел  на  себя  сегодняшним  утром, 
отправляясь  сюда,  –  улёгся  прямо  на  землю,  благо  что  температура 
и  земли  и  воздуха  вполне  позволяла  ему  допустить  эту  вольность,  да 
к  тому  же  в  это  время  года  вся  эта  местность,  включая  и  низины,  и 
равнины,  и  высоты,  была  сплошь  покрыта  густым  слоем-ковром  зелёных 
трав,  испещрённых  неисчётным  множеством  полевых  цветов  всевозможных 
видов  и  всевозможных  расцветок.  (Правда,  сейчас,  в  полнейшей  темноте, 
он  ничего  этого  –  цветного  –  воочию  не  видел,  это  –  цветное  –  жило 
только  в  его  мысленном  дневном  воспоминании.)  И  хотя  эта  полевая 
цветочно-травяная  постель  под  открытым  небом  была  ощутимо  жестковата 
по  сравнению  с  тем,  пусть  отнюдь  и  не  пуховым,  ложем,  на  котором
ему  приходилось  спать  там,  откуда  он  пришёл  и  где  он,  неволею  и 
по  необходимости,  влачил  жалкое  своё  существование,  но  однако  же 
она  была  много  мягче  голой  земли,  лишённой  всяческой  растительности 
и  на  которой  [земле]  ему  пришлось  бы  спать,  будь  сейчас  другое, 
неблагоприятное,  время  года.  –  Он  лёг  на  бок,  подложив  себе  под 
голову  сумку  (которая  была  с  ним  с  самого  начала  и  в  которой 
лежало  то,  что  требовалось  ему  для  выполнения  его  работы  здесь,  на 
этой,  незнакомой  ему,  местности,  –  включая  сюда  и  совсем  скромный 
запас  простейшей  пищи  и  питьевой  воды,  –  правда,  сейчас  в  сумке 
уже  не  было  ни  пищи,  ни  воды,  потому  что  он  всё  съел  и  выпил  ещё 
днём,  во  время  небольшого  отдыха-перерыва),  и  свернулся  калачиком.

       Поспать  –  а  скорее  только  забыться  сном  –  ему,  хотя  и 
терзаемому  во  время  сна  какими-то,  совершенно  неописуемыми 
нормальным  человеческим  языком,  чудовищными  картинами  и 
кошмарами,  заставлявшими  его  часто  –  в  липком  ужасе  – 
просыпаться,  всё-таки  удалось.  А  между  тем  эта,  показавшаяся 
ему  бесконечною,  мучительная  ночь  завершилась.  И  –  совершилось 
его  неизбежное  и  окончательное  возвращение  из  мира  мрачных  снов 
в  мир  светлой  яви,  вызванное  первыми  лучами  всеоживляющего 
Солнца,  начинавшего  –  теперь  уже  на  восточном  небосклоне  – 
свой  всепобеждающий  восход!
       Он  медленно  открыл  глаза.  Самым  первым  и  самым  главным 
из  того,  что  он  в  этот  момент  явственно  в  себе  ощутил,  было 
полное  –  полное!  –  исчезновение  состояния  злого  безысходного 
отчаяния.  Этого  отчаяния,  этой  никогда  не  прекращающейся 
внутренней  пытки-казни,  –  не  было!  Исчез  и  вечный  страх.  Исчезла  и 
вечная  боль.  Ещё  вчера  ненасытно  терзавшие,  как  дикие  кровожадные 
звери,  всё  его  существо.  Их  в  нём  тоже  больше  не  было!  Он  весь  – 
полностью!  до  мозга  костей!  –  каким-то  чудом!  –  освободился  и  от 
отчаяния,  и  от  страха,  и  от  боли.  За  явственным  ощущением  всего 
этого  наступило  явственное  осознание  всего  этого.  Он  осознал  и 
ощутил  –  с в о б о д у.  Живую  свободу!  Ж и в у ю!  Е ё  блаженно 
чувствовало  его  тело.  Е ё  блаженно  чувствовала  его  душа.  Е ё 
блаженно  чувствовал  его  ум.  И  его,  пребывающего  в  этом,  никогда 
доселе  не  изведанном  им,  воистину  чудесном  состоянии,  совершенно 
не  волновало  и  не  заботило  сейчас  то,  что  минувшею  ночью  он 
всё-таки  порядочно  замёрз,  что  у  него  не  было  ни  пищи,  ни  воды, 
что  он  не  имел  ни  малейшего  представления  о  своих  дальнейших 
действиях.  Он  вообще  сейчас  не  думал  ни  о  чём  житейском,  он  весь 
был  занят  только  одним:  глубинным  экстатическим  переживанием 
своей  действительной  –  ничуть  не  иллюзорной  –  с в о б о д ы…
       Внезапно  до  него  дошло,  что  он  всё  ещё  продолжает  лежать
на  земле,  на  том  же  самом  месте,  где  он  вчера  улёгся  для  того,
чтобы  провести  там  предстоявшую  ему  ночь.  –  Так,  хватит  валяться! 
Пора  начинать  двигаться.  –  Для  начала  он  не  торопясь  сел.  Немного 
посидел,  а  затем  осторожно  встал  на  ноги.  Вначале  он  внимательно 
оглядел  всего  себя.  Всё  было  как  будто  бы  в  порядке,  никакого 
беспокойства  ничего  не  вызывало.  И  тут  он  поднял  голову  и  огляделся 
вокруг.  Всё,  его  –  везде:  и  вблизи  и  вдали  –  окружавшее,  показалось 
ему  точь-в-точь  таким  же,  каким  оно  было  и  вчера:  те  же  низины, 
те  же  равнины,  те  же  высоты,  те  же  травы,  те  же  цветы.  И  вдруг 
его  –  всего,  до  кончиков  ногтей  и  до  корней  волос,  –  п р о н з и л о… 
И  вдруг  его  –  всего,  сплошь,  от  головы  до  пят,  –  о с е н и л о…  И  он 
как  будто  громом  поражённый  –  замер,  бесконечно  глубоко  ощущая 
и  необъятно  полно  сознавая,  что  с  ним  и  в  нём  случилось  что-то 
совершенно  небывалое…  что  на  него  чудесно  низошло  –  и  изнутри 
и  снаружи  –  какое-то  поистине  сверхъестественное 
озарение…откровение…просветление…прозрение…

       <…>  Весь  мир…  Весь  мир  –  стал  иным!  Хотя…  Если  бы 
сейчас  он  [человек]  смог  снова  вернуться  во  вчера  и  снова  увидеть 
этот  мир  своим  прежним  обычным  естественным  человеческим  взглядом, 
то  он  [этот  мир],  со  своей  внешней  стороны,  предстал  бы  перед  ним 
[человеком]  абсолютно  не  изменившимся,  точно  таким  же,  каким  он 
[этот  мир]  был  для  него  [человека]  и  вчера  и  каким,  вероятно,  он 
[этот  мир]  был  и  до  того,  как  он  [человек]  впервые  в  жизни  увидел 
его  [этот  мир]…  Но  –  нет!  Всё  вчерашнее  (а  вместе  с  ним  и  всё, 
бывшее  до  вчерашнего)  навсегда  безвозвратно  ушло.  Навек  ушёл  и 
вчерашний  мир.  Мир  же  сегодняшний  –  абсолютно  иной!  абсолютно 
новый!  И  он  [человек]  смотрел  на  новый  мир  совершенно  новым 
взглядом  и  видел  этим  чудно  глубоким  взглядом,  что  внутренняя 
суть  мира  (настолько,  насколько  он  [человек]  способен  был  теперь 
её  как  таковую  воспринимать  и  осмысливать)  коренным  образом 
преобразилась,  –  словно  сама  жизнь  как  таковая,  во  всём  её 
божественном  многообразии,  во  всей  её  божественной  тонкости, 
во  всей  её  божественной  красоте,  явилась  перед  ним  [человеком], 
чтобы  уже  никогда-никогда  более  от  него  [человека]  не  скрываться.  – 
И  тут  он  –  наконец-то!  –  осознал,  и  осознал  до  уровня  своих 
наитончайших  фибр,  что  это  он  –  он  сам!  он  как  человек!  –  стал 
совершенно  иным,  совершенно  новым;  он  –  ч е л о в е к  –  преобразился! 
И  именно  поэтому  он,  действительно  преобразившийся,  и  видит  своим 
преображённым  взором,  и  внутренним  и  внешним,  весь  мир  и  всё,  что 
в  мире,  именно  п р е о б р а ж ё н н ы м и.  И  более  ни  он,  человек,  ни 
мир,  отныне  и  навек  преобразившиеся,  никогда  не  соделаются  –  ни 
для  самих  себя,  ни  для  кого  другого  –  прежними,  и  только  прежними. 
Теперь  то,  что  было,  и  то,  что  стало,  навек  разделены  временно́ю 
бездною,  ширь  и  глубь  которой  измеряются  и  исчисляются  неизмеримою 
и  неисчислимою  вечностью.  И  значит  ни  возврата,  ни  возвращения  назад, 
в  то  страшное,  ибо  смертельное,  «назад»,  –  не  будет!  ввек!  –  ВВЕК.

       ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~
       ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~
       ~ ! ! ! ! ~ Б ~ А ~ Б ~ О ~ Ч ~ К ~ А ~ ! ! ! ! ~
       ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~
       ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

       ~  А  П  О  Ф  Е  О  З  ~
       | | Невзирая  на  впечатляющую  масштабность  всего  того,  что
описано  выше,  то,  что  описывается  ниже,  безмерно  превосходит,
и  притом  во  всех,  без  исключения,  отношениях,  уже  случившееся. 
Словом,  далее  –  подлинно  феноменальное,  далее  –  подлинно 
фантастическое. | |
       <…>  И  вот  –  случилось!!  СЛУЧИЛОСЬ  ТО,  ЧТО…  [СЛУЧИЛСЯ 
ТОТ,  КТО…]  СЛУЧИЛОСЬ  н е ч т о  воистину  невообразимое!!!  н е ч т о 
воистину  неизреченное!!!  [СЛУЧИЛСЯ  Н е к т о  абсолютно  Не…ый!!!!]
       …Он  [человек  преображённый]  всем  собою,  всей  своей  истинной 
человеческой  сущностью,  став  как  бы  одним  сплошным,  проницающим 
насквозь  и  видимую  и  невидимую  действительность,  з р е н и е м,  узрел, 
что  со  всех  четырёх  сторон  горизонта  к  нему  приближаются  не 
приближаясь  четыре  как  бы  человеческие  Фигуры,  состоящие  как  бы 
из  сияющего  живого  света.  И  вместе  с  тем  он  узрел,  что  все  эти 
как  бы  человеческие  Фигуры,  пребывая  каждая  в  отдельности  от  трёх 
других,  представляют  собою,  однако  же,  единое  целое,  являющееся 
единым,  невзирая  на  свою  видимую  раздельность,  светоносным  лучисто-
блистающим  Ч е л о в е к о м.  –  У  него,  воочию  узревшего  это  живое 
ч у д о,  воистину  захватило  дух…  и  захватило  так,  что  описать  суть  и 
меру  этого  духозахватывания  совершенно  невозможно,  ибо  в  земном 
человеческом  языке  нет  соответственных  слов  для  такого  рода  описания.  –
И  он,  божественно  прозревший,  узнал  блистающего,  подобно  солнцу, 
четвероединого  С в е т о ч е л о в е к а…  И  этим  четвероединым 
С в е т о ч е л о в е к о м  был  не  кто  иной,  как  Сам  МегаМетаФантастический 
РЭЙ  ДУГЛАС  БРЭДБЕРИ!!!!  –  RAY  DOUGLAS  BRADBURY!!!!  – 
[…И  в  этот  мегаметафантастический  чудо-миг  ему  (раскрывшемуся 
для  тока  сверхъестественной  благодати)  на  одно  чудо-мгновение, 
непостижимым  образом  заключавшее  в  себе  Вечные  Времена,  открылась 
ВСЯ  СУТЬ  ЖИЗНИ…  и  он  (мгновенно  облагодатствованный)  постиг, 
что…  ЖИЗНЬ…]

       На  этих  квадратных  скобках,  заключающих  в  себе  –  чрез
посредство  соответствующих  слов,  а  также  многоточий  –  ТО,  о  ЧЁМ 
невозможно  сказать  всецело  адекватно,  да  и  нельзя  говорить,  –  именно 
в  силу  того,  что  именно  НЕВОЗМОЖНО  и  именно  НЕЛЬЗЯ,  –  данное 
повествование  (псих-этюд)  прерывается  и  тем  самым  оканчивается. 
…Дабы  впоследствии  –  рано  или  поздно,  так  или  иначе,  узнаваемо 
или  неузнаваемо,  логически  или  парадоксально,  стихами  или  прозою, 
кратко  или  пространно  (et  cetera)  –  продолжиться…  Ежели  на  то,  само 
собою  разумеется,  воспоследует  соответственная  непредсказуемая  воля 
пера.

       НЕОБХОДИМОЕ  АВТОРСКОЕ  ПОСЛЕСЛОВИЕ
       Р э й  Д у г л а с  Б р э д б е р и,  явившись  будущему  автору  сего,
ныне  начертанного,  психа-этюда  –  в  некоторое  время  в  некотором 
пространстве  –  яко  второе  (подобное  первому,  главному,  Солнцу, 
т. е.  центру  Солнечной  системы)  с о л н ц е,  и  побудил,  а  равно  и 
убедил,  этого  самого  автора,  прозорливо  охарактеризовав  его  – 
в  их  сугубо  приватной,  сугубо  дружеской  и  сугубо  творческой 
беседе  –  как  сверхснизгениального  чудо-психа,  обладающего 
неисчерпаемо-неограниченною  словесною  потенцией  (тем  более 
что  означенный  автор  сразу  узнал  Р э я  Д у г л а с а  Б р э д б е р и   
и  сразу  е г о  полюбил),  начертать,  всенепременно  и  всеусердно 
руководясь  при  этом  –  судьбоносном  –  начертании  –  лишь  одною
непредсказуемою  волею  авторского  пера,  некоторые  стопроцентно 
достоверные  сведения  о   е г о,  Р э я  Д у г л а с а  Б р э д б е р и, 
действительной  встрече  с  некоторым  сверхудивительным  человеком, 
происшедшей  в  некоторое  время  в  некотором  пространстве  и 
приведшей  к  некоторым  поразительным  результатам,  оказавшим 
в  своё  время  (и  продолжающим  оказывать  и  теперь)  весьма  весомое 
положительное  воздействие  (эффективность  которого  трудно  переоценить) 
на  некоторых  земных  людей  и  на  некоторые  земные  события.  –  Великий 
завет  Великого  Человека  этому  автору  этот  автор  как  с/мог  исполнил. 
Исполнил  в  силу  своей  великой  человеческой  любви  к  этому  Великому 
Человеку:  РЭЮ  ДУГЛАСУ  БРЭДБЕРИ  –  навек  осиявшему  и  вовек 
осиявающему  Своим  Сверхудивительным,  Добрым  и  Прекрасным 
Светом  всё  человеческое  существо  этого  автора.

==============================================
«ПРЫГАЙ  СО  СКАЛЫ…  –  …И  –  ПО  ПУТИ  ВНИЗ  –
РАСПРАВЛЯЙ  –  ВЫРАСТАЮЩИЕ  У  ТЕБЯ  –  КРЫЛЬЯ».
(РЭЙ  ДУГЛАС  БРЭДБЕРИ)
==============================================

…  …  … – апрель  2026