Глава 25. Кризис и мысли о смерти

А в январе 1902 года (29-го) Л.Д. с Блоком решила порвать. Встретила она его на Невском "с холодным и отчужденным лицом" и небрежно заявила, что боится, что их видели на улице вместе, что ей это неудобно. Затем ледяным тоном «Прощайте» и ушла. А до того она написала ему письмо, правда, его она Блоку так и не передала. А письмо было приготовлено вот какое:

«Не осуждайте меня слишком строго за это письмо… Поверьте, все, что я пишу, сущая правда, а вынудил меня написать его страх стать хоть на минуту в неискренние отношения с Вами, чего я вообще не выношу и что с Вами мне было бы особенно тяжело. Мне очень трудно и грустно объяснить Вам все это, не осуждайте же и мой неуклюжий слог.
Я не могу больше оставаться с Вами в тех же дружеских отношениях. До сих пор я была в них совершенно искренна, даю Вам слово. Теперь, чтобы их поддерживать, я должна была бы начать притворяться. Мне вдруг совершенно неожиданно и безо всякого повода ни с Вашей, ни с моей стороны, стало ново;—;до чего мы чужды друг другу, до чего Вы меня не понимаете. Ведь Вы смотрите на меня как на какую-то отвлеченную идею; Вы навоображали обо мне всяких хороших вещей и за этой фантастической фикцией, которая жила только в Вашем воображении, Вы меня, живого человека, с живой душой, и не заметили, проглядели…
Вы, кажется, даже любили;—;свою фантазию, свой философский идеал, а я все ждала, когда же Вы увидите меня, когда поймете, что мне нужно, чем я готова отвечать от всей души… Но Вы продолжали фантазировать и философствовать… Ведь я даже намекала Вам: „надо осуществлять“… Вы отвечали фразой, которая отлично характеризует ваше отношение ко мне: „мысль изреченная есть ложь“. Да, все было только мысль, фантазия, а не чувство хотя бы только дружбы. Я долго, искренне ждала хоть немного чувства от Вас, но, наконец, после нашего последнего разговора, возвратясь домой, я почувствовала, что в моей душе что-то вдруг оборвалось, умерло; почувствовала, что Ваше отношение ко мне теперь только возмущает все мое существо. Я живой человек и хочу им быть, хотя бы со всеми недостатками; когда же на меня смотрят как на какую-то отвлеченность, хотя бы и идеальнейшую, мне это невыносимо, оскорбительно, чуждо… Да, я вижу теперь, насколько мы с Вами чужды друг другу, что я Вам никогда не прощу то, что Вы со мной делали все это время;—;ведь Вы от жизни тянули меня на какие-то высоты, где мне холодно, страшно и … скучно!..."

Но, как сказано, письмо передано не было, никакого объяснения тоже не было, nach wie vor (как и прежде. нем. П.Р.), так что «знакомство» благополучно продолжалось в его «официальной» части и Блок бывал у Менделеевых по-прежнему.

Причины холодного тона Л.Д. Блок так и не понял, он отнес его к осуждению за его проступок в университете. А случилось тогда вот что: В 1901 году студенты объявили обструкцию (бойкот) одному из профессоров — отказались сдавать ему экзамены. Когда однокурсники спросили Блока, будет ли он экзаменоваться, он ответил, что готовится и сдаст. Это вызвало возмущение: один из студентов назвал его подлецом за отсутствие солидарности. Сам Блок позже оправдывал свой поступок прагматично: он уже второй год сидел на втором курсе и ему жизненно необходимо было сдать экзамен, чтобы продолжить обучение. Холодность Любови Менделеевой Блок тоже объяснил осуждением за свой аполитичный проступок.

Впоследствии Блок отдал Л.Д. три наброска письма, которое и он хотел ей передать после охлаждения отношений и так же не решился это сделать, оттягивая объяснение, необходимость которого чувствовалась и им.

Лето 1902 года Люба провела отчужденно от Блока, хотя он и бывал в Боблово. Она играла в спектакле в большом соседнем селе Рогачево, потом надолго уезжала к кузинам Менделеевым в их новое именье Рыньково около Можайска. Со зла она флиртовала с товарищами Миши Менделеева, мальчиками-реалистами, и с двоюродными братьями Смирновыми, гимназистами, которые все поочередно влюблялись то в нее, то в ее сестру.

"Блок был неизменно тут, и все его поведение показывало, что он ничего не считает ни потерянным, ни изменившимся. Он по-прежнему бывал у нас... Но объяснения, которого так жаждала Любовь, все не было и не было. Это ее злило, она сильно досадовала, но старалась думать, что ей это теперь безразлично..."

Блок действительно ничего не понимал, в то время как он витал в заоблачных мирах, девушка ждала конкретного предложения руки и сердца.   

В 1902 году Блок находился на грани срыва, он совершенно запутался в своих отношениях к воображаемой Прекрасной даме и к реальной Любови Менделеевой. В своем Дневнике он записывает, что охвачен тоской, "томим бессмертием", а его двойник, белый, безжизненный, "торжествует победу могилы". В морозную ночь белым призраком в белой метели в мир Блока входит смерть. И он знает: это его "другое я". Судьба поставила его перед потрясающей реальностью. Почитание неземной Прекрасной Дамы и влюбленность в конкретную женщину, Л.Д. Менделееву, соединились в его сознании. Сочетание непостижимое и роковое - стало непреложным фактом его жизни.

После их холодной встречи 29 января 1902 года, когда Л.Д. ледяным тоном разговаривала с Блоком, а затем повернулась и ушла, поэт не находил себе места.  Потрясенный холодной встречей с Л.Д. 29 января 1902 года, он в тот же день пишет ей письмо:
"То, что произошло сегодня, должно переменить и переменило многое из того, что недвижно дожидалось случая три с половиной года. Всякая теория перешла непосредственно в практику, к несчастью для меня, трагическую. Теперь передо мною впереди только чистая Вы и, - простите за сумасшедшие термины по отношению к Вам, - неподвижное Солнце Завета. Моя жизнь, т. е. способность жить, немыслима без исходящего от Вас ко мне некоторого непознанного, а только еще смутно ощущаемого мной Духа".

"Злое пламя земного огня", говоря словами Соловьева, вспыхнув, разгоралось все сильнее. Через неделю Блок пишет Любови Дмитриевне страшное письмо с "заклятиями", предельным отчаянием и предчувствием смерти.
"Наступает уже то время, когда всё должно продвинуться вперед далеко. Прежде в стихах изливалась неудовлетворенность стремлений, - теперь и стихи не могут помочь, и страшное мое влечение приняло размеры угрожающие духу. Надежда еще где-то высоко в небе звенит вдохновительно для слуха... Я призываю вас всеми заклятиями. Откликнитесь и поймите, что молчание не может продолжаться, и кончится, если не так, то иначе... Ибо возврата на старые пути нет. Эти пути одряхлели для моей жизни".

Но Любови Дмитриевны все молчала. Блоку удается овладеть своим волнением, замкнуться в себе. Через два дня после "заклинательного" письма он снова пишет ей - сдержанно, почти официально. Но это спокойствие страшней недавнего отчаяния.
7 февраля. "1) Прежде всего позвольте мне просить у Вас извинения за то, что было 29 января. 2) Я должен сказать Вам, что то, что недослушано Вами и недосказано мной, должно сохранить свою силу до времени: теперь же Вы, кажется мне, не хотите, а может быть, и не можете этого выслушать. Говорю так потому, что другой выход всякий мне предвидится, как худший... 3) Относительно факта моего бывания у Вас: Следует ли его продолжать для Вас же?.."

А на следующий день (8 февраля) он пишет рассудительно-спокойное письмо отцу, в котором рассказывает об университетских делах, экзаменах, беспорядках, говорит о "некоторой своей отдаленности от внешнего мира, находящей свое разрешение в довольно большом количестве стихов". Внешне как будто ничего не изменилось, жизнь идет по-прежнему, а в блоковском "Дневнике" от 9 марта подробно излагается план самоубийства. Эта жуткая запись озаглавлена: "В экстазе - конец". "Реши обдуманно заранее, что тебе нужно умереть. Приготовь револьвер или веревку (?!). Назначь день. В промежутке до самоубийства то мирись, то ссорься, старайся развлекаться, и среди развлечений вдруг пусть тебя хватает за сердце неотступная и данная перед крестом, а еще лучше - перед любимой женщиной, клятва в том, что в определенный день ты убьешься... В день назначенный, когда ты знаешь, что можешь без препятствий ее встретить и говорить, - из-за экстаза начнет у тебя кровь биться в жилах. Тогда - делай, что тебе нужно, или делай или говори. Мы не помешаем тебе, и будем наблюдать за тобою. Если ошибешься, нам будет очень смешно, ты же будешь очень жалок. Потому, лучше сразу, а на предисловия не очень надейся... Все сделаешь ты, если хочешь 1) скорее, 2) здесь - испытать нечто новое, крупное, т. е. если нет терпенья и нет веры в другое".

Кто эти "они", нашептывающие Блоку коварные и насмешливые советы? Из каких темных миров возникли соблазнители, прельщающие жертву экстазом смерти, обещанием "нового и крупного" переживания? Но в этой записи есть не только мистическая муть. Есть и юношеское упоение мечтой о самоубийстве, и невыносимая боль несчастной любви. Не забудем, что Блоку 22 года и что его гимназический товарищ Николай (Кока) Гун совсем недавно покончил застрелился из-за любви к замужней женщине. Случилось это  20 января 1902 года. Естественно, что это событие сильно расстроило и взволновало молодого поэта. 22 января 1902 года, двумя днями после самоубийства друга, Блок написал стихотворение:

Удалены от мира на кладбище,
Мы вновь с тобой, негаданный мертвец.
Ты перешел в последнее жилище,
Я всё в пыли, но вижу свой конец.
Там, в синеве, мы встретим наши зори,
Все наши сны продлятся наяву.
Я за тобой, поверь, мой милый, вскоре
За тем же сном в безбрежность уплыву.

Обращает внимание, что это стихотворение заканчивается обещанием: «Я за тобой, поверь, мой милый, вскоре / За тем же сном в безбрежность уплыву».

Блок хочет умереть не от усталости или отчаяния, а потому, что тяжесть его "невозможной" любви к Ней ему просто не под силу. Это совсем не бессилие, наоборот, в этом - величайшее напряжение энергии, стремящейся разрешиться в "высшем поступке" - в восторге самоуничтожения. "Человек может кончить себя, - записывает Блок в "Дневнике". - Это - высшая возможность (власть) его... Следовательно summus passus (высоконравственно, лат. П.Р.) будет из этого состояния - именно из жизни. А из нее выйти некуда, кроме смерти". Раньше поэта соблазняли на самоубийство насмешливые бесенята; теперь убеждает его в этом другой призрак - более страшный - тень Кириллова из "Бесов". Самоубийство, как высшее утверждение личности и ее воли к жизни: Блок переживает то же искушение, что и герой Достоевского.


***
В июне 1902 года состояние здоровья парализованного деда, А. Н. Бекетова, резко ухудшилось. Со дня на день ждали его кончины. Это приближение смерти будит во внуке тяжелую мистическую тревогу. Он записывает в "Дневнике": "26 июня, перед ночью. Сегодня почти весь день сеет дождь. Ночь ужасно темная. Еще вечером, за чаем толкнул меня ужас - вспомнилось одно Бобловское поверье... Диде (деду) очень дурно. Мне чудится его скорый конец, сегодня - особенно. Шорох дождя не всегда обыкновенен. Странно пищало под полом. Собака беспокоится. Что-то есть, что-то есть. В зеркало, однако, еще ничего не видно, но кто-то ходил по дому". О содержании "Бобловского поверья" - он рассказывает в письме к Гиппиус: "Здесь в одной из соседних деревень ходит странное "поверье": "она мчится по ржи" (буквально и больше ничего). Кажется, что теперь эта "она" исчезла до времени. Тут есть ведь совпадение, какая-то трудно уловимая, но ощутительно одна мечта с тем Петербургом, который "поднимается с туманом" (у Достоевского) и с Вашим "невидимым градом Китежем": все они возвратятся иными в "последний день"". И поэт готов примириться со своим "личным концом", так как верит, что преображение мира наступит, что "мечта воскресенья" победит смерть. "Тогда в смертном сне, - продолжает он, - должна явиться эта мечта воскресения, - "она, мчащаяся по ржи", как Достоевскому явится "новый град Петербург", сходящий с неба"... Что у кого запечатлелось, то и пригрезится "тогда".

Первого июля 1902 года на 77-м году жизни скончался в Шахматове Андрей Николаевич Бекетов. Пять лет пролежал он в параличе, и смерть не была неожиданной для родных. "Александр Александрович, - пишет М. А. Бекетова, - своими руками положил его в гроб. Его отношение к смерти всегда было светлым. Во время панихид он сам зажигал свечи у гроба. Его белая, вышитая по борту красным рубашка, кудрявая голова, сосредоточенное выражение больших благоговейных глаз в эти дни служения над покойником неизгладимо остались в памяти".

В стихотворении "На смерть деда" поэт рассказывает, что в час кончины дедушки родные, собравшиеся у его ложа, увидели в окно старца, который "бодрою походкой", "с веселыми глазами" уходил от них по дороге. Радостью полна заключительная строфа:

Но было сладко душу уследить
И в отходящей увидать веселье.
Пришел наш час. Запомнить и любить,
И праздновать иное новоселье.

Любовь Дмитриевна целый месяц гостила у родственников Менделеевых. 21 июля она вернулась в Боблово. Сумбурная запись в Дневнике Блока, сделанная ночью 21 июля 1902 года:
"Сейчас я вернулся из Боблова... Л. Д. сегодня вернулась от Менделеевых, где гостила чуть не месяц. У нее хороший вид; как всегда почти - хмурая; со мной еле говорит. Что теперь нужно предпринять - я еще не знаю. Очень может быть, что произойдет опять вспышка...Стоит ли, то есть, отвлекаться? Мало того: имею ли я мировое право не творить ужасного? Таков вопрос, весьма согласующийся с натурой вопрошающего: беспринципностью . Иначе быть не может. Что же именно нужно делать?
Я хочу не объятий: потому что объятия (внезапное согласие) - только минутное потрясение. Дальше идет "привычка" - вонючее чудище.
Я хочу не слов. Слова были и будут ; слова до бесконечности изменчивы, и конца им не предвидится. Все, что ни скажешь, останется в теории. Больше испуга не будет. Больше ПРЕЗРЕНИЯ (во многих "формах") - не будет.
Правда ли, что я ВСЕ (т. е. мистику жизни и созерцания) отдам за одно? Правда . "Синтеза"-то ведь потом, разумеется, добьешься. Главное - овладеть "реальностью" и "оперировать" над ней уже. Corpus ibi agere non potest, ubi non est! (Тело не может действовать там, где его нет. лат. П.Р.)
Я хочу сверх-слов и сверх-объятий. Я хочу того, что БУДЕТ . Все, что случится, того и хочу я. Это ужас, но правда. Случится, как уж - все равно, все равно что. Я хочу того, что случится...
То, чего я хочу, сбудется".

29 августа 1902 года Блок пишет Л.Д. письмо. Он его так и не отправил, но его черновик сохранился.
"Пишу Вам как человек, желавший что то забыть, что-то бросить - и вдруг вспомнивший, во что это ему встанет. Помните Вы-то эти дни - эти сумерки? Я ждал час, два, три. Иногда Вас совсем не было. Но, боже мой, если Вы были! Тогда вдруг звенела и стучала, захлопываясь, эта дрянная, мещанская, скаредная, дорогая мне дверь подъезда. Сбегал свет от тусклой желтой лампы. Показывалась Ваша фигура - Ваши линии, так давно знакомые во всех мелочах, изученные, с любовью наблюденные. На Вас бывала, должно быть, полумодная шубка с черным мехом, не очень новая; маленькая шапочка, под ней громадный, тяжелый золотой узел волос - ложился на воротник, тонул в меху. Розовые разгоревшиеся щеки оттенялись этим самым черным мехом. Вы держали платье маленькой длинной согнутой кистью руки в черной перчатке - шерстяной или лайковой. В другой руке держали муфту, и она качалась на ходу. Шли быстро, немного покачиваясь, немного нагибаясь вправо и влево, смотря вперед, иногда улыбаясь (от Марьи Михайловны). (Мне все дорого.) Такая высокая, "статная", морозная. Изредка, в сильный мороз, волосы были спрятаны в белый шерстяной платок. Когда я догонял Вас, Вы оборачивались с необыкновенно знакомым движением в плечах и шее, смотрели всегда сначала недружелюбно, скрытно, умеренно. Рука еле дотрагивалась (и вообще-то Ваша рука всегда торопится вырваться). Когда я шел навстречу, Вы подходили неподвижно. Иногда эта неподвижность была до конца. Я путался, говорил ужасные глупости (может быть, пошлости), падал духом; вдруг душа заливалась какой-то душной волной ("В эти сны, наяву непробудные..."). И вдруг, страшно редко, - но ведь было же и это! - тонкое слово, легкий шепот, крошечное движение, может быть, мимолетная дрожь, - или все это было, лучше думать, одно воображение мое. После этого опять еще глуше, еще неподвижнее.
Прощались Вы всегда очень холодно, как здоровались (за исключением 7 февраля). До глупости цитировались мной стихи. И первое Ваше слово - всегда легкое, капризное: "кто сказал?", "чьи?" Как будто в этом все дело! Вот что хотел я забыть; о чем хотел перестать думать! А теперь-то что? Прежнее, или еще хуже?
Р. S. Все, что здесь описано, было на самом деле. Больше это едва ли повторится. Прошу впоследствии иметь это в виду. Записал же, как столь важное, какое редко и было, даже, можно сказать, просто в моей жизни ничего такого и не бывало, - да и будет ли? Все вопросы, вопросы - озабоченные, полузлобные... Когда же это кончится, господи?